Хранительница. Памятью проклятые

Состав медленно остановился на очередной станции, неразборчиво представленной механическим голосом, и почти все пассажиры слаженно и спокойно вышли на платформу, оставив в вагоне два десятка немного растерянных людей, которые, впрочем, довольно быстро сориентировались в ситуации и с удовольствием расположились на освободившихся сиденьях. В час пик такой подарок судьбы нужно принимать с благодарностью, конечно, но мы с Оксаной остались стоять на месте, продолжая бунтарски прижиматься к трафаретной надписи «не прислоняться», белеющей на стекле под моим плечом.

Я все еще не чувствовала опасности, только легкое беспокойство, вызванное странным поведением людей.

На следующей станции вышло еще с десяток пассажиров, и в вагоне нас осталось одиннадцать. Самые стойкие, самые нежизнеспособные особи с отключенным инстинктом самосохранения.

Всю катастрофичную безысходность нашей ошибки я поняла слишком поздно — состав медленно, даже как-то зловеще выехал из тоннеля на поверхность, под солнечные лучи.

Мы с Оксаной оказались совершенно беззащитны. Непростительная глупость, которая не могла закончиться простым испугом.

Полупрозрачная холодная тень легла на окна, и мне почему-то подумалось, что сейчас свет просто отключится, что из окон на меня будет смотреть засасывающая пустота. По спине поползли липкие мурашки, меня передернуло. Ничего такого, разумеется, не произошло, странно, что я вообще могла о таком подумать…

Звон цепей мы услышали одновременно.

— Леся, — Оксана крепко схватила меня за руку, затравленно оглядывая вагон.

Пассажиры спокойно сидели на своих местах, ничем не выказывая беспокойства. Они ничего не видели и не слышали.

— Они рядом, — подтвердила я, пытаясь отделаться от ощущения, что со мной уже случалось нечто подобное. Было страшно думать, что я кого-то уже забывала, — ничего, еще минуты три и мы снова будем в безопасности.

Оксана бледно улыбнулась. Стекла стали темнее, напряжение возрастало, а время никак не хотело идти.

— Лесь, — срывающийся и дрожащий голос Оксаны отвлек меня от упрямого вглядывания в проносящийся за окном пейзаж.

— Что?

Она не смогла больше выдавить из себя ни слова, да этого и не требовалось. Я уже и сама видела, как в дальнем конце вагона, переползая с окна на сиденье, уплотняясь и делаясь все материальнее, шевелилось что-то черное и полупрозрачное. Подрагивающее, как холодец. Такой неаппетитный, опасный холодец.

— Как же нам так не повезло… — пробормотала я.