Электрический лес

— «Но взгляд! Прямо голубое пламя! Именно так, должно быть, смотрел Сервет на Кальвина[5]… Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного», — спохватился он, осознав, что отвлёкся от службы.

«Что ж, ты сам вынес себе приговор», — подумала девушка. — «Был в миру одним из палачей, но для мира же и умер – по собственной воле. Не знаю, прощён ли ты Богом, но в любом случае уже не нам судить тебя».

Тем временем наконец-то прозвучало: «С миром изыдем», и она, перекрестившись в последний раз, неторопливо засеменила к выходу из храма – длинное пальто и оренбургский пуховый платок на ней были не только церковной униформой, но и безусловной необходимостью в трескучий уральский мороз, но идти привычным размашистым шагом такая одежда не давала.

«Я понял, кто ты такая», — внезапно сообразил священник, задумчиво провожая её взглядом. — «О Ледяной Деве уже известно и нам – кому же ещё исповедуются, кому поверяют свои страхи? Но Господь попускает тебя, как попускал и мою собственную неправедность, и не мне судить дела Его.

Подойти поговорить, может быть? Нет, не надо», — решил он. – «Тем более что всё осталось в миру, в том числе и ты, Стихия! Мы же со Христом умерли для стихий мира[6]».

* * *

— Я бы точно не смогла так простоять несколько часов, — призналась Лариса. — Тем более что абсолютно не религиозная, даже не знаю толком, как вести себя в храме.

— Ну так и я еле выстояла, замёрзла даже, — отпаивавшаяся горячим кофе Марина с наслаждением закурила.

— Хорошо хоть, православная, не униатка! Батьки, при всех своих тараканах в голове, к униатству всегда относились со здоровой брезгливостью, и нормальные католики, между прочим, тоже его не любят.

— Ну и что этот отец Варнава? — не утерпел Володя. — Или ты с ним не говорила?

— Нет, конечно, а зачем? Я всё узнала, и он, похоже, тоже всё понял. Слушай, а Мигель Сервет – это кто?.. Памятник, говоришь, в Женеве поставили? И канонизировали, наверное, как Жанну д’Арк?

— Ну что ты, он же не жертва политических интриг, а реальный еретик! — Володя затушил в пепельнице окурок и встал.

— Ладно, пойдём Ивану с Романом расскажем. Кстати, насчёт памятника, — заметил он, когда перекуривавшая на кухне троица появилась в комнате. — Было бы неплохо сподвигнуть государство на деятельное раскаяние – пусть, в самом деле, хотя бы кенотаф[7] Иванникову этому поставят на кладбище!

— Не при нашей жизни, — усмехнулся Роман.