Что если

Марк-42 сидел прямо, его визоры загорались, когда приходилось внимать Думу, и тот тешил себя мыслью, что иногда сквозь визоры доспеха на него смотрит сам Старк. Ведь в программной защите Марк-42 Дум специально оставил лазейку для восстановления связи, и Старк без труда мог бы её нащупать. И время от времени действительно удалённо присутствовать на этих совместных обедах. Ведь Дум знал еще кое-что. Что-то, о чем он не сообщал даже думботам.

С недавних пор Тони Старк завел привычку приглашать на ужин попавшего в руки Мстителей думбота.

На эти ужины Железный Человек являлся в полном облачении и общался с мятежным роботом о науке. Дум мог вернуть себе контроль над думботом в любой момент. И иногда, очень редко, честное слово, так и делал. И сквозь прорези железной маски на Тони Старка смотрел уже не качественный искусственный интеллект, а сам Дум.

— Ваше здоровье! — поднимал за обедом бокал, который никогда не будет выпит, Марк-42.

— Ваше здоровье! — говорил механический голос думбота за ужином в башне Старка.

Смерть, свобода и мертвецы

1 Смерть

Их первая встреча произошла незадолго после его смерти. Тогда он мало что соображал, смутно помнил, что умер, напрочь не помнил своей жизни и не хотел задумываться о будущем. Фантомная боль в простреленной груди все еще пульсировала время от времени, тело наливалось новыми силами, а он лихорадочно, по крупинкам, по обрывкам разговоров персонала пытался собирать истину и понемногу осознавать, что же с ним произошло. Он узнал, что его звали Азазелем, узнал, что был убит людьми какого-то Траска и передан проекту Икс, где и болтался теперь в одной из высоких колб, обнаженный и опутанный проводами.

Судя по тому, что сотрудницы Проекта нередко задерживались возле его колбы, он был красив. А еще его пытались сделать оружием, для чего и вводили по трубкам всякую невероятно дорогую и бесполезную дрянь вроде сыворотки из крови разных выдающихся мутантов. Какая-то из них подействовала, и именно благодаря ей он был снова «жив». Оружие Икс, проба 15. То, что он узнал и запомнил на всякий случай.

Сначала никто не замечал, что он в сознании. А затем его вынули из колбы, надели на голову дурацкий шлем и поселили в голове странный зуд, который не исчез, даже когда шлем сняли. Теперь Азазель любил Америку, человечество и при каждом прорыве мыслей о побеге готов был выцарапать себе глаза от боли. Он ощущал что-то, засевшее у него в затылке, и пытался избавиться от этого, но тоже всякий раз проваливал попытки.