Вернуть Эву

— Ты не можешь найти, что ищешь, потому что чужероден. Мир тебя выживет. Видел я такое. — Шар взлетел высоко, заискрил, но, как цирковой зверёк, притих, вернувшись в руку Жонглёра. — Дурак ты. Уходи, пока время на твоей стороне.

Не тратя время на пустое препирательство, я просто повернулся и пошёл — по холму вверх, в сторону Города.

Если бы этот клоун отстал, цены бы ему не было. Но нет, увязался, завёл свою шарманку, что мне не место здесь, и я должен уйти в свой мир, а я, окончательно одурев от абсурда происходящего, принялся втолковывать ему, что готов заплатить за помощь в поисках Эвы.

Сколько он попросит. Деньги не проблема. А он смотрел на меня, как на идиота, и я сам чувствовал себя идиотом: какой смысл предлагать деньги здесь, где в цене рваные коричневые бумажки? Тогда, увязая в словах и теряя их смыслы, я стал говорить, что сделаю всё, что он потребует. Я просил его хотя бы сказать, есть ли тут кто-нибудь, кто может помочь — но в ответ слышал лишь бесконечное «тебе пора уходить». Чувствуя, что тону в этом странном разговоре, точно в липком ночном кошмаре, я всё равно не мог остановиться. Мы всё время повторяли одни и те же фразы — механически, без эмоций, когда наконец достигли ворот парка.

Первые капли дождя упали на тротуар. Я стоял на вершине холма, и передо мной простирался тёмный город. В одном из дальних кварталов полыхал большой пожар, клубы чёрного дыма смешивались с облаками. Жонглёр ткнул пальцем вниз и хмуро пробормотал, что ветер скоро поднимется, и весь город превратится в пепел.

Допустим, Будочник сказал правду, и Эва шла тем же путём, что и я. Тогда единственная безопасная дорога для неё — не спускаться в Город, а напротив, уходить от огня на ту сторону холма.

Значит, я на верном пути.

Но «допустим» в моём положении — очень страшное слово. Здесь нет никого, кому я мог бы верить.

Я огляделся. По другую сторону холма не было ни деревьев, ни кустов, только серые пятиэтажные здания, перемежаемые редкими одноэтажными домишками, торчали вдоль длинной улицы — вразброс и невпопад, точно гнилые зубы во рту старика.

Все дома выглядели безжизненными и заброшенными. Несмотря на наступающие сумерки, ни в одном из окон не тлел хотя бы огонёк свечи. Над этим миром царила душная тишина: ни шума машин, ни птичьего вскрика, ни лая собак.

Проникшись атмосферой упадка, замолчал даже Жонглёр.

В безмолвии мы дошли до конца улицы, и там он остановился.