Киндрэт. Кровные братья.

Широкая черная лента поблескивала в свете фонарей, отражала перевернутый мост и здания набережной. Чудилось, что они плывут, дрожа в мелких волнах. Шлюзы были закрыты. Три прогулочных теплохода терпеливо стояли у ворот, дожидаясь, пока вода поднимется до нужного уровня. Играла музыка, гомонила публика, кричали чайки.

В здании оперы были люди, я ощущал их даже сквозь каменные стены. Скопление теплых огоньков. Басовито гудящий рой, в однообразном пении которого раздаются высокие голоса, похожие на вскрики речных птиц.

Лориан звучал чистой певучей нотой «соль».

Он пришел и теперь стоял в фойе возле одной из колонн. Волосы волной метнулись по плечам, когда он нетерпеливо оглянулся, высматривая меня в толпе. Я видел, как он сжал в руке программку, свернутую трубкой, и машинально убрал непослушную прядь за ухо, уже чувствуя мой пристальный взгляд, но еще не понимая, что я смотрю на него.

Неподалеку топталась компания подростков. Все длинноногие, тонкие, нервные, развязные и неуверенные одновременно.

Они то «скрежетали», словно несмазанные телеги, то их «звучание» поднималось до едва переносимого визга. Я содрогнулся внутренне и приглушил обострившуюся чувствительность.

— Лориан. 

Я подошел. Как всегда — совершенно бесшумно для человеческого слуха. Он слегка вздрогнул и обернулся. На его лице промелькнула легкая неуверенность.

— Добрый вечер. Второй звонок был пару минут назад. Но я решил ждать до последнего и ни за что не упустить такой шанс. Мне бы никогда не удалось купить билет на эту оперу.

А познакомиться с Гемраном вообще нереально.

Я смотрел на него и словно видел самого себя его глазами в ярком свете тысячи электрических лампочек — свое бледное лицо, свои глаза... Да, конечно, второй звонок уже прозвучал, ведь солнце сегодня опустилось за горизонт только в семь пятьдесят четыре.

— Умение логически оценить ситуацию — большое достоинство.

В ложе я сел в кресло второго ряда, чтобы видеть линию его шеи, белый воротник рубашки и сцену.

Свет погас. Раздались первые аккорды вступления. Совсем рядом, в опасной близости, я услышал громкий, восторженный стук человеческого сердца. И вновь раздалось беззвучное: «Так в чем же дело!..» Жаркое пламя коснулось моих губ, музыка застыла на одной ноте, прервалось дыхание подростка, замерли в воздухе танцоры, мир остановился... Но я сильно, до боли, сжал ладонь в кулак. Так, что ногти врезались в кожу. Боль немного отрезвила, и огонь отступил.