Сорокопут

Сперва раздался струнный перебор, потом маленький певец перешагнул через горящие свечи и выплыл на середину зала, огибая столы и манерно подволакивая ноги, и завёл весёлую песенку:

В кармане грошик, в голенище ножик,

Сплю на рогожке, собираю крошки –

Чик-чик-чик, воробушек…

Когда он запел, его голос зазвучал иначе – юный, звенящий, очень подходящий к его гибкой фигуре и тёмным, бархатным глазам.

«Да нет, – Юго недоверчиво разглядывал музыканта, – он же вовсе не простачок. Неужели люди не видят?» Но публика заметно оживилась: разговоры утихли, женщины улыбались, мужчины прихлопывали в такт и кричали: «Тудор, лодочку!»

Тудор кивал, белозубо сияя: закончив про воробушка, он запел: «На волнах качалась лодочка», потом подкрепился варенухой с чьего-то стола, по просьбам слушателей спел «Собирал нас Бранин атаман», а потом «Ты не пой, соловушка, больна моя головушка».

После чего снял шляпу и с забавными ужимками пошёл собирать причитавшиеся певцу материальные благодарности.

Но когда Шкорпил вернулся в круг свечей и не глядя кинул шляпу на стул, зазвучала совсем другая мелодия, яростная и рваная:

Пусть не кончается зима,

Пускай пылают все дома

И гибнет город незнакомый.

И если мир сошёл с ума,

Чума на оба ваши дома!

Если волки мои

Пустобрешут без толку,

Значит, с ними мне волком

Не выть.

Вашей стреляной птахой,

Буйной смертью в папахе,

Чёрной кровью на плахе

Мне быть!

Едва он начал петь, в зале воцарилось молчание.

А когда умолк певец, тишина треснула одиноким хлопком и разорвалась шквалом аплодисментов.

Шкорпил снова пел – и голос был другой, и певец. Песня лилась мягко, тягуче, как мёд, и голос звучал глубже, и что-то в нём слёзно дрожало:

По твоей ладони узкой,

По плечам твоим покатым,

По курчавым косам русым

Я из ста тебя узнаю.

Но когда проходишь рядом,

Страшно мне тебя коснуться:

Обернёшься виновато,

Скажешь: «Я тебя не знаю».

Юго уже слышал эту песню – давно, раньше, от Короля Ольх.

Он исподтишка поглядел на девушку, стоящую рядом с ним. Он прежде не обратил на неё внимания, а теперь увидел, что у неё широкое румяное лицо и тёмная коса уложена короной вокруг головы – она следила за Шкорпилом широко распахнутыми, влажно блестящими глазами. Он с удивлением понял, что нехитрые эти слова действуют на неё, на него самого и на всех в зале одинаково. Думать об этом было и больно, и сладко.