Мой дворец

В том «культовом» пиджаке я валялся на полу, унимая боль в пояснице от долгого сидения, много раз попадал под дождь, слегка протер на локтях, покрыл его россыпью чернильных и кофейных пятен – а он со временем становился всё более изящным и удобным. Почему-то всё это в совокупности очень быстро настраивало на нужную волну, я воздыхал к образам, испрашивая вдохновенья, а дальше всё происходило, как осенней порой у Александра Сергеевича: «И пальцы просятся к перу, перо к бумаге.

Минута – и стихи свободно потекут».

Кстати, осень я полюбил также благодаря поэзии. Лето с назойливым бесплатным приложением: «зной, да пыль, да комары, да мухи» – быстро надоедало, начинало тяготить, и всё более отчетливо в душе нарастало ожидание осенней прохлады, золотой листвы, прозрачности и той высокой печали, которая предвещает смертное охлаждение природы, отрывая мысли от земли и поднимая к небесам.

Когда-то в детстве моя собственная жизнь представлялась мне бесконечной.

Старческое увядание, тяжелые болезни, смерть – всё это, конечно, происходило с кем-то – но не со мной! Я даже представить не мог себя старым и немощным. Я читал о дуэлях, смерти в бою, убийствах поэтов, не доживших и до сорока – и проецировал их судьбы на свою.

Впервые захотел побыть стариком, когда меня познакомили с двоюродной бабушкой. Она оказалась очень доброй, говорила как-то непривычно мягко. Мне сразу захотелось рассказать ей о своих юношеских волнениях, страхах… Тогда я был безнадежно влюблён в женщину двадцати двух лет, она казалась мне совершенством.

Её непорочный образ, мерцающий божественной красотой, преследовал меня днём и ночью, душа пребывала под вязким бременем горчайшего томления. Сам того не замечая, ходил я по краю пропасти, во всяком случае, перспектива самоубийства не казалась мне такой уж фантастической.

Всё это я, заикаясь от волнения, покрываясь испариной, рассказал девяностолетней старушке, и она не посмеялась надо мной и не отмахнулась, как это обычно делают взрослые.

О, нет! Она взяла мои влажные ладошки в свои огромные крестьянские руки, прошептала: «ничего, ничего…» – и рассказала о своей первой любви.

Оказывается, она впервые в жизни полюбила, будучи замужней: четырнадцатилетнюю красавицу выдали замуж за «крепкого» мужика из соседнего села, не спрашивая её желания.