Из глубин

Солнце высвечивало сейчас одну стену – крепкую, кирпичную, похоже, без окон. Остальное тонуло в тени.

– И что там? – полюбопытствовал Мечеслав. – Отравят меня?

– Застрелят, – проговорила Сибилла, потом вдруг вскинула на него яростный взор. – Прекратите спрашивать! Я и так вам слишком много сказала! Просто уезжайте. Лучше за границу, если получится. Если нет – возвращайтесь на северо-запад, там вас никто не тронет.

– А Георг? – спросил он уже серьёзнее. – Машенька? С ними всё будет в порядке?

Сибилла с вымотанным и уставшим видом смотрела теперь куда-то вниз – сквозь чёрные перила ограды, на плещущиеся волны внизу.

– Я не могу вам этого сказать…

С тихим скрежетом через мост проехал красный трамвай. Потревоженные им, из-за опоры взвились чайки и с криками унеслись вдоль переливчатой ленты реки.

Город не нравился сегодня. Мрачный, помпезный – он будто бы взялся предвещать не лучшие перемены. А ведь праздник.

Если точнее, День Великого стояния – если праздник, то весьма специфический.

На Главной площади взгромождали какие-то леса – видимо, чтобы к вечеру всё тут украсить. Пока же эти тонкие зубастые конструкции ничего не украшали, а суета и окрики рабочих вокруг только добавляли раздражения. Поняв, что в центре ему сегодня делать абсолютно нечего, Лунев развернулся и быстрым шагом ушёл отсюда – куда-нибудь вдаль… в переплетение узких окраинных улиц, где никто не будет искать его и приглашать участвовать в чём-то.

Никто, кроме самого Ринордийска.

Город смеялся, закрывал перед ним все двери и маленькие дверцы, город говорил: «Да ладно, неужели тебе и в самом деле так туда надо?», – и обращал в труху всё, к чему бы ни обращался Лунев, даже те стихи, про сверкающую белую башню. Город только усмехался и говорил: «Ты никакой не поэт, Лунев, ты просто обычный бездельник», – так, как это делает только Ринордийск, с холодным блеском в горящих глазах, с наигранно обвивающим тебя хвостом-шлейфом, с мимолётным оскалом, что мелькает вдруг за брызгами пурпура.

«Терпеть не могу таких людей», – подумал он.

(Сразу вспомнилась Вероника Николаевна с её сероватыми ледышками и её манера задавать вопросы без нормального ответа. «У вас такая слабая воля, господин Лунев? Но я в вас верю»).

Машенька была совсем не в неё, разве что светловолосые обе… Да и не в отца, пожалуй.