Потерянным

Пытаясь сообразить, куда идти, я каждый раз сворачиваю не туда — вечер меняет очертания улиц, скрывая знакомые ориентиры. Пока разбиралась с картой, включают фонари, зажигаются витрины и вывески — город меняется. Перейдя по мостику с фигурами львов, я сворачиваю в переулок и останавливаюсь, вдруг обнаружив, что в одном из домов появился бар. Он возник из ниоткуда.

Оглядываюсь, но ошибки быть не может, я проходила здесь совсем недавно, до включения уличного освещения, и на этой улице совершенно точно не было никаких заведений.

Каретные въезды были наглухо заколочены, а теперь на месте одного из них появился вход с тусклой неоновой вывеской.

Небольшой бар выглядит так, словно находился в этом переулке всегда: большие окна распахнуты, на улицу вынесены столики и стулья, из окон доносятся убаюкивающие звуки блюза, завлекая гостей. Внутри, за барной стойкой, светится стеллаж с алкоголем, а бармен беседует с посетителем. Тот сидит, опустив голову, а когда поднимает — это оказывается не человеческая голова.

Я вижу его лишь мельком, он медленно поворачивается в мою сторону, и ноги сами разворачивают меня и несут прочь, но я успеваю разглядеть пёсью морду с острыми ушами.

Часть 2 Всё в порядке

В тот вечер я купила сигареты и оставила на пыльном подоконнике возле жестяной банки.

Унося ноги подальше от странного бара, я выворачиваю к маленькому супермаркету — когда страшно, сгодится любое место, лишь бы там были люди.

Станет легче, если притвориться, что все в порядке — так однажды сказал старший брат.

Влад знал, о чем говорил, наша семья постоянно делает вид, что все нормально.

Сколько раз мне врали в детстве, когда я спрашивала, почему завешены зеркала, нельзя шуметь и включать телевизор. В начальных классах, когда мама отворачивалась, пряча слезы. Когда надолго пропадала, и брат приводил её домой, а она падала в коридоре, не в состоянии дойти до спальни, я не понимала, что что-то не так. «Всё в порядке», — успокаивал Влад. Когда училась в старших классах, и они неделями не разговаривали друг с другом, а брат ночами напролет курил в окно.

«Всё в нормально», — как ни в чем не бывало отвечала мама на мои вопросы о том, что случилось между ними. И каждый раз я чувствовала, что это враньё. И от этого почти выворачивало душу. Беда связала их крепче, чем родство. Они и не хотели, чтобы я делила её с ними, пытались задвинуть боль подальше.

«Ты не понимаешь», «не помнишь» — звучало как обвинение, упрек, что я не могу разделить с ними утрату.