Мать сирен

Она мысленно покраснела, осознав, что уже несколько минут пялится на незнакомого мужчину, уставилась на голубую воду. Оттуда смотрело дрожащее отражение. “А шапочка у тебя дурацкая” - съехидничало оно.

- Красивый цвет, правда? - спросил рядом незнакомый, но очень приятный, как будто шелковый голос. Ирине тотчас вспомнила свое платье из натурального шелка. Старое, еще бабушкино, со смешными рукавами-фонариками. Она иногда носила его дома, надевая на голое тело, но быстро снимала - натуральный шелк холодил кожу.

- Мне больше нравится цвет Невы, - ответила она голосу, не поворачивая головы, чтобы собеседник оставался невидим. - А еще цвет неба перед грозой. И цвет стен станции метро “Выборгская”, потому что…

- …напоминает стены готических соборов?

- Как вы… - она все-таки посмотрела на него. “С чего я взяла, что он некрасивый?” - догадались?

- Ничего удивительного, - мужчина со светло-зелеными глазами сел рядом с ней на край бассейна. - Я сам, проезжая “Выборгскую”, много раз пытался понять, что мне напоминает этот ужасный грязно-бежевый камень.

Да, простите, не представился. Меня зовут Станислав Ярофеев.

Это было похоже на начало пошлого бульварного романа в мягкой обложке. Говорить с новым знакомым о готических соборах, фривольных тайнах викторианского Лондона, вседозволенности патрициев времен позднего Рима и пикантных моментах, зашифрованных в витиеватых иносказаниях сказок “Тысяча и одной ночи”, было слишком интересно, чтобы отходить от него далеко и расставаться с ним слишком надолго.

На суше и в голубой воде его обнаженное тело, прикрытое только плавками, прикасалось к ее телу - так мягко, ненавязчиво, и в то же время нежно, словно на ней и не было купальника. Она не противилась этим прикосновениям. Они были приятны, и хотя Ирина понимала, что в них есть что-то неправильное - это понимание вызывало в ней возбуждение, а не стыд.

Ярофеев поцеловал ее через месяц после знакомства, улучив момент, когда она осталась одна в женской раздевалке.

Небо не рухнуло на землю, геенна огненная не разверзлась под ногами, над головой не раздался трубный глас, предрекающий гореть в аду за прелюбодеяние. В окружающей безмятежности скамеек и белых шкафчиков вообще ничего не изменилось. Изменилось что-то внутри самой Ирины. Страсть, отозвавшаяся в ней на поцелуй, как смертоносный торнадо носилась по внутреннему миру, сокрушая прекрасные колонны моральных устоев и статуи высеченных в детстве стереотипов.