Дело о стаях

На языке у него так и вертится отрицание, которое приходится проглотить.

Он не боится самой охоты, гораздо страшнее провалиться, отказавшись убивать цель, если та окажется невинна.

— Я и не боюсь, — всё-таки замечает он под нечитаемым, но пристальным взглядом Леонида.

Кто-то снова хмыкает, у Славы создаётся ощущение, что на этот раз это стоящий у дверей Архип, но смотреть на того не хочется. Всё самое интересное находится не там, а на доске. На закреплённых круглыми разноцветными магнитиками фотографиях и копиях полицейских протоколов.

Слава подходит ближе, чтобы лучше рассмотреть.

Незнакомые лица смотрят с фотографий первого ряда. Он едва обращает на них внимание, прежде чем скользнуть дальше, к изображению растерзанных тел в тёмном ореоле впитавшейся в землю крови и... размытой фотографии, на которой чёрным пятном мелькает зверь.

— Нравится? — усмехаются совсем рядом, и Слава поводит плечами, отвлекаясь от доски.

— Всегда мечтал посмотреть на бойню, ага.

«Зверь... Люди так не убивают.

— Это не бойня, — отзывается Герман, когда Слава отступает, стараясь не смотреть на последнюю фотографию. Крупный поджарый чёрный зверь заснят боком, но даже так вполне понятно, что это либо пёс, либо... волк.

«Это не Демид, у него шкура тёмно-каштановая, а не чёрная. И он сейчас с Аней, ему некогда размахивать хвостом чёрте где» — злится на себя Слава за ёкнувшее на мгновение сердце.

— Тут всего два человека, так что нет. Не бойня, — продолжает Герман, поворачиваясь обратно к доске. — Оборотень.

Всего одно слово, но оно звучит для Славы подобно свисту вспарывающего воздух хлыста.

— Вы уверены?

Вопрос срывается с губ прежде, чем Слава успевает прикусить язык, а в следующее мгновение на него уже устремлены все взгляды.

— Ты думаешь, кто-то ещё может растерзать несколько человек, выжрав им внутренности?

Слава морщится от звучащей в чужом голосе насмешки, но отступать уже нельзя.

— Другая какая гадость? Даже в нашей стране можно найти кучу гадости, что может сделать точно так же. Я не утверждаю, просто не понимаю, зачем ставить рамки.

— Рамки, — Герман остро усмехается, вызывая у Славы лёгкую волну неприятия. — А сколько той гадости, как ты говоришь, имеет звериную форму? Это, — он стучит костяшкой пальца по размытой фотографии. — Наш подозреваемый.