Дело о стаях

— Так там иголки! — сделав страшные глаза, поясняет Аня, а потом добавляет: — И я маленькая, мне можно.

— Я запомнил, — смеётся Слава, расстёгивая и снимая толстовку, прежде чем нырнуть в тёплый салон внедорожника.

Холод, правда, всё равно цепляется, облизывая ничем не защищённую кожу рук и пробираясь под футболку, заставляя ёжиться и подрагивать.

— Двигайся, — требует Сабина, видимо собираясь сесть рядом, но спущенная на землю Аня оказывается быстрее. Уцепившись, она проворно перебирается на свободное сидение и тут же прижимается к боку Славы, сверкая на всех глазами и будто бы говоря: «Он мой!».

Сабина правда на это только хмыкает и, впихнув аптечку Демиду в руки, отступает.

— Сами справляйтесь тогда.

— Да кстати! — внезапно осеняет Славу, и он выглядывает, опираясь здоровой рукой о дверцу: — Руслан! Дом нашли?

— Нашли, но там пусто. Только машина с правами на имя Введенского в бардачке и всё.

Слава кивает, возвращаясь обратно на сидение.

«А ты чего хотел? Чтобы Герман там сидел со сложенными лапками? У него охрененная фора была».

— А теперь посиди, пожалуйста, спокойно, — просит Демид, закатывая рукав футболки на плече и вздыхая. — Ты совсем не можешь без проблем, да?

— Да легко. А вот они без меня никак, так и липнут.

Аня на этот ответ хихикает, снова прижимаясь к боку и обнимая.

— Пап они были такие страшные, — неожиданно делится пережитым Аня, замирая под рукой Славы. — От них пахло злостью и солью, неприятной, горькой.

Это тихое признание колет острой, холодной иглой за грудиной, и Слава спешит погладить Аню по спине: тихо, медленно и нежно.

— А потом они сделали больно дяде Демиду... Но я знала, что ты придёшь к нам, пап.

Погасшие было радужки Ани снова вспыхивают жёлтым и Слава приобнимает её, стараясь не думать, что именно из-за этой несдержанности их и затравили.

— И я пришёл, маленькая. Всё теперь хорошо.

«Не из-за этого, а из-за луны. В полнолуние даже Демиду сдерживаться тяжелее, чего уж говорить про Аню».

Слава старается не обращать внимания на прикосновения к плечу и смешивающееся с болью жжение. Пока он разговаривает с Аней, Демид продолжает колдовать над раной, промывая и обрабатывая глубокий порез. Про оставленный Таутай-лак и уже подживший след он не спрашивает, лишь задумчиво проводит по нему кончиками пальцев.

— У тебя получается всё лучше и лучше, — благодарит Слава, когда рану закрывает широкая полоска пластыря.