Дело о стаях

В его памяти нет даже размытого образа отца, как и настолько короткой стрижки, что цвет волос едва различим.

— Он говорил, что яркие волосы нужны лишь женщинам, а к мужчине они привлекают излишнее внимание и всегда стриг тебя сам, — нарушает установившуюся тишину мать. — Уже по одному этому я должна была задуматься, но тогда только удивлялась. Подумаешь волосы. Я тоже свой цвет не любила. Дальше — больше...

Слава отлепляет очередную фотографию и с неё на него смотрит хмурый мальчишка лет трёх с разбитым носом и мячом в руках.

— У тебя тогда отняли мяч, — постучав ногтем по фотографии, начинает пояснять мать. — Ты расплакался и прибежал жаловаться, а он сказал, что это твои проблемы. Мяч ты отобрал, как видишь.

Слава сглатывает и, перевернув фотографию, замечает короткую подпись, гласящую: «Первая победа».

— Почему я нигде не улыбаюсь?

Он на всякий случай снова перебирает все фотографии, однако, ни на одной из них нет ни единого намека на улыбку: грустный, сосредоточенный, хмурый.

Слава помнит себя гиперактивным и любопытным и все фотографии из детского альбома это подтверждают. Все кроме этих... Будто с матерью он с самого детства вёл себя совершенно иначе. И это различие, эта двойственность вызывают ощущение неправильности, царапает что-то внутри.

— При нём ты никогда не улыбался, — подтверждает увиденное различие мать и поясняет: — Он считал это слабостью.

Слава поджимает губы, собирая рассыпанные по столу фотографии.

— «Мужчина не должен проявлять свои чувства» говорил он, — мать усмехается, делая ещё один глоток из кружки. — Он считал, что мальчик должен научиться терпению и постоять за себя. Поэтому, с самого начала, он запрещал мне подходить к кроватке, если ты плакал, запрещал брать на руки «слишком часто» и сам этим не баловал. Запрещал жалеть тебя, если ты падал. Он даже к игрушкам придирался. Ничего кроме машинок, мячей и оружия.

Слава заглядывает в коробку, перебирая копии каких-то медицинских документов, а когда вытаскивает стопку бумаг, замирает. На дне, на россыпи других фотографий покоится пистолет. Совсем маленький, не больше ладони.

— А это твоё, — огорошивает мать, отставляя в сторону кружку.

— Моё?..

— Твоё, — подтверждает она, взглянув на коробку с нечитаемым выражением на лице и отворачиваясь. — Едва тебе исполнилось пять, когда он притащил домой эту гадость.