Испод. Монстр в Париже

Зяблицев крайне аккуратно перевернулся на живот, опустив лицо в воду. Нырнуть у него не получилось и потому он просто плавал на поверхности как опавший лист. Розоватая толща воды неплохо просматривалась почти до самого дна, видимо здесь тоже обитали те крошечные светлячки. Мелкие рыбешки испуганно разметались по сторонам, а из глубины на мужчину надвигалось что-то огромное и темное. Вот уже можно было различить очертания, блеск чешуи, гигантский размах хвоста, бултыхающегося позади, и, наконец, лицо, недовольное и даже злое, с маленькими, немного выступающими глазами и толстыми нескладными губами.

Если эта громадина раскроет пасть, то скорее всего и не заметит что проглотила человека. А судя по всему, именно это она и собиралась сделать.

Сыщик вытащил голову из воды, отдышался и снова поднырнул. Включив все свое практически отсутствующее обаяние и желание быть понятым, как его учила Лулу, он осторожно вытянул руки из-под занавесок и принялся активно жестикулировать. Помахал рукой в знак приветствия, затем показал раскрытые ладошки, указывая на то, что безоружен и пришел с миром, и только после покрутил пальцем в районе ушей, скрытых под двумя слоями пустоты и надежно запрятаных под шлемом.

Тем временем рыбина подплыла так близко, что Зяблицев неосознанно съежился, ощущая на коже волны от резких движений плавников. Она очень медленно раскрыла рот, губы зашевелились, а внутри детектив с некоторой толикой удивления разглядел розоватый человеческий язык.

Ян поспешно стянул шторину с макушки, снял каску и, набрав в легкие побольше воздуха, опустил голову в озеро.

— ... двуногие чудища крадут детей! — причитала гигантская рыба.

Начало жалобы мужчина прослушал, но в целом претензия была ясна. Говорить под водой он не умел, поэтому снова принялся объясняться с помощью рук и даже задействовал мимику, хотя был уверен что давно утратил этот общечеловеческий дар.

— Да что ты плавниками машешь, говори нормально! Где мои крошки? Я же каждого из икриночки вырастила, плавать учила, водоросли съедобные выбирать.

Они ведь даже говорить еще не умеют! Ох, мои сладкие малыши, — на последнем слове глубокий голос дрогнул, затянулся, перешел во всхлип, а затем и в крик. В тот самый ужасный, трогающий до глубины души и среднего уха, крик, от которого бурлила вода, тряслись деревья и умирали люди.

Сыщик рефлекторно зажал уши, выпустив из хватки спасительный шлем, а тот моментально пошел ко дну.