Испод. Монстр в Париже

Закончив институт, Хейг больше ни разу не пересекался с тем парнем, а обещание держит до сих пор.

— Как по мне, это пример не самообладания, а ослиного упрямства, — проворчал детектив.

— Тонко подмечено, — кивнул француз, — Именно упрямство дает вам суперсилу ходить в испод, не нарушая хрупкие границы мироздания.

— Только я не понимаю почему вы измеряете уровень самоконтроля в пищевом поведении?

— О, ну... Я просто не знаю что может любить человек больше чем вкусно пожрать, — развел руками Фабьен, — Не зря чревоугодие считается одним из семи смертных грехов.

Хорошая база для саморазвития, но, увы, религиозные мотивы и любые другие массовые концепции основаны на боязни порицания общественностью, а не на желаниях самого индивидуума. Вот такая гастрономическая психология, хоть курсы открывай. Или даже школу, а то вас, пилигримов, днем с огнем не сыщешь.

— Насколько мне известно, в мире больше полумиллиона последователей буддизма. И это не религия в привычном ее понимании, у них нет иного бога кроме себя, притом существует доктрина самоограничения.

Идеальные кандидаты, если я все правильно понял, — после некоторых раздумий выдал Зяблицев.

— Ха! Да разве ж их заставишь попрать законы мироздания ради какой-то там работы? Вот ради себя — пожалуйста, расстараются так, что к нам с пятого этажа долетит. Я, конечно, пытался воззвать к их совести, а теперь думаю — ну до чего обидно, с таким штатом мы бы любую проблему за пару часов решили! Сиди тут теперь, локти кусай.

Заказчик и в самом деле как-то неестественно вывернулся и демонстративно куснул свой локоть.

А Ян Николаевич бесцеремонно зевнул. Слишком устал, чтобы восхищаться чужим трюкачеством, тем более настолько бесполезным.

Возвращаясь в отель, сыщик никак не мог отделаться от мысли, что после этого разговора перестанет быть таким специальным шилом, неспособным как следует продырявить пиджак. Мало того, вечность в лифте вывернула наизнанку его самого и подменила ценности, притупив боль. Ведь до сего дня он соблюдал диету в качестве наказания, чтобы всегда помнить что натворил.

Но, выходит, просто назначил цену, с которой сможет жить дальше и даже мириться со своим существованием. А что теперь? Когда детектив понял, что делает это для себя и в целом готов и дальше придерживаться своих принципов, но уже ради таланта становиться иголкой? У него не было ответа.

Путаясь в размышлениях, как в огромной бесформенной паутине, Зяблицев поужинал гостиничной едой, принял душ и приготовил одежду в химчистку.