Ангелы, кошки, чудеса

Дышать становилось трудно, будто грудь сдавило тяжелым камнем. Горло объяло пламенем.

Он почти ничего не слышал и не мог кричать, только видел размытое слезами, голубое, безучастное ко всему небо и белые лапы елок. Краем сознания уловил какой-то шум, хруст снега, что-то крошилось, смеялись мальчишки... Но он не мог даже пошевелиться. Наверное, он умирал. Толику было все равно — только грустно, ведь он обещал Плюш вернуться домой и не попрощался с мамой...

Однако Толик почему-то не умер. Ему было очень больно, и так он понял, что еще жив.

Слезы успели замерзнуть корочкой на ресницах. Кашляя, мальчик с натугой сел. Было холодно. Он протер лицо, но все равно мир выглядел немного смазанным, а горло болело так сильно, что из глаз снова потекли слезы.

— Горшок... — Толик едва шевелил губами, слепо елозя по снегу варежками. — Шишка...

Варежка наткнулась на какой-то твердый ком. Мальчик поднял его и поднес ближе к лицу. Это был обкатанный пальцами кусок снега с вдавленной синей пуговкой.

— Гавчик, — всхлипнул Толик.

Встать получилось не сразу. Штаны и ботинки покрывала прочная ледяная броня. Мальчик поднял с земли еще одну часть снеговика — ушко Гава, потом горшочек с головы Горшка, веточки, еще кусочки — их было слишком много, рук не хватило, и части тел снеговиков посыпались вниз. Толик не успел их поймать, и они разбились на совсем мелкие крошки.

— Кошарик, — задрав лицо, тихо заревел мальчик. Обжигающие горячие слезы катились по его багровым щекам и никак не останавливались.

Грудь разрывало — уже непонятно, от чего именно, но было просто невыносимо больно.

Что-то тихо запищало у парапета. Толик втянул сопли и побежал на звук. Под самой оградой в глубоком мягком сугробе лежал голубоватый комочек. Мальчик трепетно поднял его двумя ладонями и поднес к лицу. Кошарик уставился на него до смерти перепуганными глазенками.

— Кошаричка...

— Толик, — позвал его кто-то тихим голосом.

Мальчик оглянулся. Под сине-красной горкой лежала расколотая пополам голова Шишки.

— Толик, не плачь, — произнес дракон, не открывая пасти. Речь давалась ему с трудом, видно было, что он уже почти вернулся в свое прежнее состояние. — Мы бы все равно растаяли к весне. Мы ведь ненастоящие. Отпусти нас, не грусти. Мы не живые, как ты, мы не умрем. Мы просто растаем...

— Не хочу! — снова зарыдал Толик, но драконья голова уже лежала неподвижным комом снега, а глазки-пуговки не блестели.

— Миу, — жалобно запищал Кошарик.

Мальчик прижал его к себе.