Квартал

Каждый в Квартире и её окрестностях ему немного отец, друг и брат, кроме Спокойника, разве что. Это по-своему успокаивает, даёт ощущение безопасности. Хочется верить, что оно не иллюзорно.

Пьеро отпивает из бокала. Интересно, будет ли когда-то он сам сидеть так на лестничном марше, рассказывать о своих, несомненно, значительных делах, пропитавшись мудростью и силой. И не потеряет ли он от этого всё то яркое и безумное, что есть в нем сейчас, как это наверняка произошло когда-то с Теми-кто-в-форме? Он морщится и замечает на себе беглый взгляд Франта.

Становится неловко — портить праздник всё же в высшей степени невежливо. Но никто, вроде бы, не сердится или, по крайней мере, не подаёт виду.

— Давайте споём? — предлагает Франт, закончивший свой рассказ. Граф косится на него с лёгким недоумением, но молчит. Канюк методично обкусывает затвердевшую кожу на пальце, слизывая выступающие капельки крови.

— У меня нет голоса, — задумчиво произносит он хорошо поставленным драматическим баритоном и все соглашаются — нет ничего более трудоёмкого, болезненного и бессмысленного, чем пытаться что-то доказывать Канюку, особенно, когда дело касается его достоинств.

День за днём он старательно покрывает себя вязью порезов и ссадин, кутаясь в тёмно-зелёную шинель без пуговиц и пряча в ней тело, которое считает уродливым. Граф, кажется, пытался найти ему доктора где-то в Раскварталье или выбить через Муниципалитет какие-то таблетки, но всё попусту. Доктор отказался работать, когда Канюк едва не вывихнул ему руку, а таблетки были успешно сбыты в Высоком Квартале под видом чудодейственного снадобья от всех хворей.

Великий Зрячий неохотно тянется куда-то в тёмный угол — всем известно, что он Угольник, но все делают вид, что он манипулирует с пространством незаметно и виртуозно, что, впрочем, не так уж далеко от истины, — и достаёт оттуда какую-то старую гитару с грифом, повязанным лентой в алый горошек.

— Запевай, — глухо говорит он Франту.

Тот, пожав плечами, скользит ещё раз взглядом по немногочисленным гостям, среди которых особенно ярко горящими глазами выделяется Рики-Тики-Тави.

Фея, заметив промедление, меланхолично начинает было:

А закат был бел…

Бел, как костошки…

Но Кожаный кладёт ему тяжёлую руку на плечо, и Фея смолкает, обиженно клацнув ороговевшими деснами. Пьеро с надеждой смотрит на Франта и предлагает:

— Может про эшафот?

— Можно и про Эшафот, — с улыбкой кивает Ловчий и театрально прокашливается.