Квартал

Пальцы его снуют тут и там, украшенные кандалами перстней, кажется, слишком тяжёлыми для такой работы. В паутине пёстрых нитей, натянутых споро и уверенно, замирают кольца, костяные и каменные безделушки, яркие перья и причудливые бусины.

Граммофон с изукрашенной вычурной вязью трубой поёт тихо и сладко, голос в медном коконе то распадается на многие многие другие, то вновь становится единым и мягким. Мурлычет кровь Квартиры, блуждая по трубам. Бальным чарующим призраком парит на спинке резного стула бордовый искристый фрак.

Безымянный терпеливо держит на разведённых руках моток пёстрой нити, наблюдая, как он втягивается в странную паутину на обруче. Рядом с ним молчаливо сидит Канюк, склонив голову на грудь. Глаза его прикрыты чуть дрожащими бледными веками, мраморные губы что-то тихо шепчут. На пальцах Канюка — тоже растянутый моток, но в его нить вплетены яркие звёзды бисера, словно без того мало в работе Графа цвета и бурления.

Паутина обрастает новыми нитями, в узорах её проступает странный, ни на что не похожий пейзаж.

— Скоро деревья на чёрных склонах отцветут, и Гора даст свою кровь для жаждущего города… — нараспев произносит Граф и продолжает, уже на каком-то ином наречии, бурном и живом, как игристое вино, но куда более поэтичном. Он покачивается медленно, прикрыв глаза, и медные кудри его колышутся словно от ветра.

Благовонные лампадки теплятся под лепниной потолка, как диковинные светлячки. Сквозь щели в занавесях проходят иглы сумеречного света, окрашиваясь то в золото, то в серебро.

— Что с ним? — тихо спрашивает Безымянный.

— Он поёт о своей родине, — неопределённо отвечает Канюк, не разжимая век. — Во всяком случае, мне так кажется. Или читает заговор… Или всё сразу, — голос его глух и будто придушён гортанью.

Безымянный замирает, не вполне удовлетворённый ответом, но не решающийся спросить. Его тянет заговорить о Колизее в подвале и о барельефах, но запах холодного дыма шепчет, отваживая от этой затеи.

— Хочешь что-то ещё спросить? — всё так же со сжатыми веками спрашивает Канюк.

— Нет, — отвечает обитатель четвёртого этажа, почти честно. И всё же от внезапного напряжения его белая рубашка холодеет на плечах.

— Это хорошо, — замогильно констатирует Канюк.