Осеннее таинство

— Что же это, история твоя, а капралом он стал?

— Это только потом узнали, что моя, то есть твоя. Да я и не в обиде, он же меня сюда пристроил.

— Вот тебе и служба… — задумался Вилли, — Тува! — вдруг осенило его, — теперь вспомнил, где ее видел. У отца твоего на винодельне.

— Может быть, — смутился Хансен и даже в темноте было заметно, как потемнели его щеки.

— Ах ты сердцеед-соблазнитель, борода при погонах. Вспоминаю теперь, как ты с нее глаз не сводил. Вот какая природа у тебя на уме. C женским личиком.

— Помалкивай уже, — улыбнулся Хансен, — тоже хорош. Я как утром тебя с Фульком увидел, сразу понял — плохо дело. То, что из тебя охотник никакой, это я и так знаю, но и отпустить тебя просто так не могу. Тува кумовства не терпит, потому лучше о нашей дружбе пускай не знает никто. К тому же Ульф удачно подвернулся.

— Тот здоровяк с топором?

— Он самый, дровосек из деревни. Пришел днем в управу, расстроенный, чуть не в слезах. Говорит, старуха растрезвонила по всей округе, что видала, как он лесника нашего убил и закапывать понес.

Умолял, чтоб я в деревню пошел и рассказал, как оно взаправду было. Ему плот для Озерника строить доверили, а тут тень на репутацию. Выручай, говорит.

— Что за Озерник такой?

— Местный праздник урожая. Я Ульфу помочь пообещал, да только если и он мне подсобит. Ульф, конечно, согласился. Я ему марок дал и наказал, чтоб утром пришел и штраф за вас обоих выплатил. Он сперва удивился. Обычно оно по-другому бывает: нам деньги несут, а тут наоборот.

Долго соображал, все переспрашивал, а потом деньги взял и ушел.

— Не пропьет? Дровосек все-таки, ненадежная личность.

— Не должен. Фулька, конечно, еще бы в камере подержать денек другой, да пусть себе идет.

— А чего он тебя так не любит? Ты служишь то всего ничего, а уже врагов нажил.

— Его обязательно в мое дежурство ловят. Вот и невзлюбил меня, будто я в патруле злодей самый первый.

— Да какой уж ты злодей?

— А я о чем? — возмутился Хансен и с укором посмотрел на Фулька.

Тот по-прежнему спал, но храпел чуть милосердней.

— Хотя вжиться в шкуру дюжего лесника у тебя неплохо вышло, — ехидно заметил Вилли, — я почти поверил.

— Ладно тебе, — засмущался Хансен, — как там отец с мамой? Как Сигурт?

— Все у них в порядке, а Сигурт… живет как обычно, на радость деревенскому народу. Ты приезжай домой, хоть на денек, о службе расскажешь, своих повидаешь.

— Пока не могу. Как увольнительную дадут, сразу приеду.