Некромант Его величества

Скрежет зубов, как холодным металлом по камню, режет ухо рваной тонкой проволокой. Хелле устало склоняется над миской и закрывает лицо ладонями. Ему бы сбежать, уйти снова в горы, зарыться в старые кишки забытых шахт и не появляться до тех пор, пока не пройдёт целый век. Но золотое солнце всё ещё выжигает глаза своим холодом, притягивает его мысли к гвардейскому образу, к мальчишке с оскалом хищника.

— Напыщенный ублюдок, — Эзно мягко опускает ладонь на спину Хелле, но не успокаивает. Шмыгает и тут же деловито сплёвывает.

— Они не отступятся.

— Нет, Хелле, не отступятся.

Оба замолкают и сидят в тишине, спрятавшись в собственных раздумьях. Хелле чувствует тревогу, давно забытую, спрятанную за неторопливой жизнью одиночки на окраине Бархета, за размеренными днями и пустыми ночами. Сорок два года назад он сбежал от жалования, от наград, от высшего общества, метался по тропам раненым зверем, вереницей следов сбивал со следа, проживал в нищете годы, оставив всё позади, чтобы осесть в маленьком городе.

Эзно знает его по своей безусой молодости, видел в бою, видел на отдыхе, чувствует не отвращение — уважение, испытывает благодарность за спасение. Стали друзьями, позже — семьёй, Эзно приютил беглеца под крышей, дал смысл жить дальше, а после обеспечил какой-никакой, но работой — помощник местного лесничего. Хелле научился применять свои навыки не на войне — в мирное время: отстреливает волчьи стаи, выслеживает беглых каторжников, уничтожает тварей, перешедших границу Виргенских гор, что окаймляют западный бок Империи, разоряет малочисленные лагеря скааддеров, прогоняет обратно в дикие леса, иных — к их клятым божкам.

И всё разом ломается.

Имперское солнце находит всякого, кто пытается скрыться в тени. Находит и сжигает в своём величии.

— Я иду к ним.

— Ты знаешь, что делают с дезертирами, — рука Эзно давит на спину, как гранитная плита с присущей ей скорбной неотвратимостью. — Особенно с магами.

— Знаю, друг, — Хелле горько улыбается. — И знаю, что будет с теми, кто таких укрывает.

— Мы отжили своё, за нас нечего беспокоиться.

— Мы семья, Эзно, ты сам говорил. А о семье всегда нужно думать в первую очередь.

Хелле медленно поднимается, бросает взгляд на осунувшееся лицо старого товарища, видит на губах молчаливое прощание, как дрожат уголки, слёзы туманят взор старика. Тот глубоко втягивает воздух и процеживает сквозь зубы. Они обнимаются, крепко, на прощание, каждый знает — не вернётся.