Некромант Его величества

Майор вдруг медленно руку поднимает, кладёт на дуло винтовки, опускает, остальные нехотя повторяют и расходятся в стороны.

Никто не спешит сделать первый шаг, будто выжидают подвоха, но минуты тянутся, только ребёнок разрывается, испуганной матерью утешаемый. Янар идёт первым с гордо вздёрнутой головой, не смотрит на недовольные лица, лишь ловит лавандовый взгляд искоса, дарит скупую улыбку на прощание. За ним его сородич следует, шаг в шаг, но перед Хелле замедляется, под чужие взгляды останавливается и с благодарностью шепчет тому, слегка груди касаясь кровавыми пальцами:

— Ты — истинное воплощение Ишбалар, Taiya, — поддаётся вперёд и дыханием заросшую щёку согревает.

— За нами долг.

И во тьме подступающего утра растворяется.

— Сбежавшие шайдеры и ни одного живого свидетеля, — вздыхает Ласс, обводя золотом глаз притихших пассажиров, к сиденьям жмущихся. — А эти так напуганы, что скажут что угодно, лишь бы их не трогали.

Майор хмыкает и на пятках разворачивается:

— Отдыхайте.

Разберёмся в Узбуре.

Глава седьмая. О человечности, войне и кладбищах

Что делают тотены, когда попадают на кладбище?

Обедают!

— армейская шутка

Ты далёк от меня, мой милый,

Не сведут берега нас опять,

Та река, что текла между ними,

Разродилась кровью солдат.

Струны гитары женские пальчики перебирают, скользят по натянутым нитям, музыкой в тишине зала растворяются. Серебрится голос звонкий, но такой глубокий, такой чарующий.

Локоны огненные по плечам рассыпаются, всполохами неживого огня мечутся, притягивают взгляды тех, кто поезда дожидается. Гитара старая, жизнью и дорогой долгой потрёпанная, принадлежала когда-то отцу, а тому от своего досталась по наследству — воспоминание единственное, семейная реликвия. Её хозяин сидит рядом, сонно щурится, следит за струнами сверкающими, вслушивается в голос молодой девушки завороженно. Тот льётся ручьём, обволакивает, отражается от стен каменных, оседает отголосками на плечах уставших людей, ожиданием изъеденных.

Стрелка секундная медленно ползёт по кругу металлическому, отмеряет чёрточками ушедшее время, богами поглощённое, данью уплаченное за будущее. Мрамор утерянным великолепием лоснится, давно истрёпанным, уступая место разрухе поствоенного времени, когда страна с колен медленно поднимается, ещё слабая, но не поверженная.