Геном Варвары-Красы 2: Кровь Озириса

И это не говоря про 23% “избранного народа” с ближнего востока. Хотя, учитывая вышесказанное, Генриху иногда хотелось обратиться к Господу с молитвой “Не мог бы ты хоть иногда для разнообразия избрать кого-нибудь другого?”

В общем на цели братства, как и на Избранного, Генриху на самом деле было глубоко наплевать. А вот на Гуго - нет. И если надо помочь настоящему другу, он поедет в эту ужасную холодную страну, тем более что все самое ценное, увы, уже отморожено.

✨

На завтрак Селина сделала сырники.

А что, быстро и сердито. Как блины, только из творога... ну, в основном. Творог, мука, яйцо, чуть соли, сахара, ванилина, перемешать и лепешки из этого на сковородку. Главное понимать, что суть не в том, чтобы прожарить насквозь, а в том, чтобы обжарить и согреть. Есть это можно было и до сковородки, ничего не случилось бы, и кстати, тоже вкусно было бы. Но обжарив — вкуснее. Но муж этого не знает, так что, чтоб не гонялся за чужими сиськами, надо его еще и едой прельстить.

Хотя, пока еще даже и не муж, но все равно... Впрочем Виктор исполнительно прельстился и едой, и сиськами. И не только ими. В общем, когда они после завтрака оделись, и почти собрались на работу в институт, завязался разговор.

— Сель, — сказал Виктор, — Я знаю, это не твоё, но...

— Что? — обеспокоилась Селина.

— Я хочу тебя всю, без остатка, — сказал Виктор, — Выходи за меня замуж.

— С чего это ты? — удивилась Селина, хотя предложение её и порадовало, — Ты и так меня имеешь каждый день.

— Я знаю, Сель, но после недавнего... я чувствую, что в моей жизни появилась высшая цель. Я больше не просто живу, я служу чему-то высшему. И ты — часть этого. Я просто чувствую, что часть моей цели в жизни — любить тебя.

У Селины перехватило дыхание. Она не представляла, что такие слова может сказать мужчина женщине. Разве что по пьяни. Но сейчас она чувствовала, что Виктор трезв и искренен. Да, что там чувствовала? Знала. И... надеялась, что ли.

— Вить, ты уверен?

Что-то случилось. Виктор встал во весь рост как какая-то статуя, лицо его закаменело, и утробным низким не своим голосом произнес:

— Ты — моя. Я — твой. Мы — единое целое. Нас больше нельзя разделить. Мы просто умрем. Ты будешь любить меня всегда пока живешь. Ты будешь рожать и растить моих детей. Я буду любить тебя пока живу. Я буду заботиться о тебе и наших детях. Ты — моя.

Голос давил, обезоруживал, лишал воли.