Темная история. Чело-Вечность. Книга 1.

«Не вашего ума дело – души людские взвешивать!» – надулся нечистый, будто я нанёс ему персональное оскорбление, обесценив такой-то труд. Я же про себя поразился тому, что не увидел магической привязки, соединяющей ту горемычную пару. Видно, слишком был отвлечён на эмоции, препарируя чужой внутренний мир. Да и человек до ужаса разнопланов: не всё решает магия, даже если она есть.

«Ладно, хорошо, – сдался я, опустив голову. – Все профессии нужны, все профессии важны. Извини за тот случай. Я.. не хотел, правда».

Собеседник оторопело вытаращился на меня. Даже хвостом мотать перестал. Видно, не часто перед ним извиняются, а вот огребать приходится раз от раза. «Странный ты какой-то, – пробубнил бес. – Не от мира сего прям». «Это точно», – виновато улыбнулся я, рассеянно пожав плечами.

Внезапно ухватив край моего одеянья, бес вдруг оттащил меня в сторонку от галдящей любопытной толпы и просипел так, что я еле разобрал: «Тобой тут уважаемые господа интересуются: я б ушами не хлопал». Не знаю, с чего он вдруг явил мне такое-то благоволенье, предупредив.

Неужто мои искренние извинения его так растрогали? Но разузнать поподробнее, что да как, мне не удалось: нечистый моментально скрылся с глаз.

Глава 45 Путь отступника.

Покинул органный зал я в некоторой задумчивости: что уж это за господа такие? Не те ли, о ком меня предупреждал Мигель? Да какая, впрочем, разница? Много ли с меня ныне проку, хоть на цепи держи, хоть вольную дай? В закрома чужих тайн я больше ни-ни: со своими-то не разобраться никак.

Неспешным шагом музыканта, только что отыгравшего при полном зале, я углубился в сумеречные аллеи парка. Неприкаянные души, наконец, угомонились и сгинули, как видно, осознав, что Харон из меня никудышный: грести тяжёлым веслом по густым как смола водам Стикса с задорным нажимом я не умел, да и лодкой, пускай и худой, не располагал. Что там: под рукой у меня не имелось даже и грубо сколоченного из гнилых брёвен плота.

В сознании, наполненном музыкой от края и до края, и чрезвычайно оттого подверженном меланхолии, внезапно проступили слова нашей последней с Мигелем беседы.

Когда он захотел разузнать побольше о той части Вечности, откуда я явился, аккуратно поинтересовавшись о моей мистической, но не отрицаемой, как Шамбала, родине. Увы, мои воспоминания были отрывочны, словно миражи лихорадки, перетасованы, как карты в затёртой игральной колоде, до неразберихи разрозненны. Сейчас я отчего-то думал о том разговоре.