Я проснулся

И о, ужас, оказалось, что следующее место нашего появления, никак не родной дом, а храм, в котором нам суждено простоять службу. Залез обратно в паланкин, и от мерной поступи носильщиков меня разморило, и я кажется, заснул.

Я открыл глаза через минут пять. К тряске в паланкине я уже привык немного и позволил себе приоткрыть шторку, дабы насладиться видом улиц. Ничего не говорит больше о городе и людях в нем живущих как улицы и фасады зданий. Признаться, тут было на что смотреть, каждый дом был шедевром искусства, если так можно сказать, но если и не искусства, то роскоши однозначно.

Улицы так и сияли обилием золота, платины, других драгоценных металлов и естественно разнообразием всевозможных украшений и драгоценных камней. Огромные витиеватые заборы разной конфигурации хоть и портили всю эту роскошь, но не намного. Зелени на улице не наблюдалось. За заборами да, но на самой улице нет. Я посмотрел на рабов несущих меня и широко раскрыл глаза от удивления. Рядом с моим паланкином шла Доба.

- А ты что здесь делаешь, милое создание? Ты же сама сказала, что в театр со мной не поедешь.

- А я и не была в театре. А в храме обязаны даже рабы присутствовать.

- Понятно. Так ты специально шла к концу спектакля?

- Нет. Я отправилась вместе со всей процессией, а пока вы наслаждались зрелищем, ожидала со всеми рабами, как положено.

- Тогда, почему я тебя не видел?

- Так вы же всю дорогу до театра из паланкина носа не казали, а выйдя, поспешили в здание, не оглядываясь.

- Увы, грешен. Немного признаться укачало, - тон мой был слегка провинившийся. - Слушай, а чего ты ноги бьешь? Залезай в паланкин.

- Рабам в паланкинах разрежать не следует, маменька ваша, если узнает, потом выдерет как сидорову козу.

- Что совсем нельзя ехать в паланкине?

- Только для услаждения господина.

- Ну вот! На всякий запрет находится исключение.

Залезай для услаждения.

Доба, не раздумывая, взлетела ко мне наверх, причем так ловко, что не на долю секунды носильщикам не пришлось замедлять темп. Сразу видно опыт у девки был изрядный. Раздеваться она начала даже раньше, чем полностью залезла. Когда я, опомнившись, остановил ее, на ней осталась лишь только две веревочки, которые носили гордое, но незаслуженное звание трусиков.