Время ждёт

Может быть, я просто хотел услышать его извинения, знать, что он сожалеет, что у него есть сердце? И что, если таинственный дар, доставшийся мне исключительно по милости бытия, вдруг исчезнет, если я воспользуюсь им во зло? Сколько людей в таком случае я уже не смогу вернуть к жизни?

Хирург может зашить рану в теле, но только время способно зашить рану в душе. А когда время останавливается, лечить становиться некому, рана начинает гноится и ничто уже не может избавить нас от воспаления души.

Иногда люди просто не способны оценить то напряжение, которое переживает врач.

И те усилия, что он прикладывает, заставляя больного возвращаться к жизни. Они не в курсе, что любого человека от смерти отделяет маленький промежуток времени, длиной не более секунды. И задача врача – отсрочить этот момент, заставить время подождать. Иногда получается, иногда – нет.

Я продолжаю лечение. Время пошло дальше, и я просто выполняю свою работу. Думаю, что, если бы я действительно мог убить этого человека, я бы сделал это ещё очень давно.

Мне не нужно было бы останавливать время, я бы просто лишил его жизни. Но я не смог сделать этого тогда – значит, не смогу и сейчас.

Когда операция подходит к концу, я выхожу к родственникам больного:

– Состояние стабильное, – говорю я, – пациент будет жить.

Они рассыпаются в благодарностях, пытаются сунуть мне в руки какие-то подарки. Я вежливо отказываюсь, и ухожу не оборачиваясь, чувствуя на спине их взгляды.

Пациент жив. Время движется вперёд!

Мы хотим думать, что мы хорошие.

Мы ходим в церковь, отдаём мелочь попрошайкам в переходах, чтобы чувствовать себя немного лучше. И самое любимое занятие у нас, – это подглядывать за грешниками. Ведь грешники могут позволить себе все, что угодно, и Господь, почему-то не торопиться их наказывать. Поэтому мы лелеем мысль, что все эти отбросы будут гореть в аду после смерти. Мы все – потенциальные злодеи. И от гнева, ненависти и ярости нас отделяет всего одна секунда. Но к счастью, время умеет ждать.

Так сказала Анна

– Эй, громила!

Тёмный силуэт, неторопливо идущий впереди меня, замер. Через пелену падающего снега, я разглядел, как он обернулся через широкое левое плечо.

Мы стояли друг напротив друга посреди ночного и безлюдного проспекта. На нём была эта дурацкая шляпа и чёрное пальто, изъеденное молью. Он изменился с нашей прошлой встречи – стал более походить на человека, – очень большого человека. Однако, он не был человеком.