Око Волка

– А что здесь должно нравиться? Заехали в какую-то глушь, в голос ори – никто не услышит. Здесь даже музыку слушать скучно.

– Понимаю, не клубы с выпивкой и девочками, – отец с кряхтением поднял небольшую ветку. – Здесь и деньги твои никому не нужны. Ах да, ты транжиришь мои. 

Эдмон заметил, что отец смотрит на него искоса, и как-то слишком сурово. 

– Так не давай их, если не хочешь, чтобы я транжирил.

– И тебя ничуть не напрягает так жить? 

– Как?

– Ничем не заниматься, ничего не хотеть. Сидеть на шее состоятельных родителей.

Все, чем ты занимаешься – клубы и бары. Все твои друзья давно работают, учатся, устраивают свою жизнь, а…

– Ну, хватит, – отмахнулся Эдмон.

– Ты мне не хами! – рявкнул отец, от чего парень вздрогнул. – Я не твой приятель. Я никогда к тебе не лез со своим уставом, никогда. И, вижу, зря, раз ты вырос в такую соплю. Ни черта не хочешь, все на нас с матерью надеешься. Не удивлюсь, если уже крутишь мысли о доле наследства. 

– Я не…

– Молчи, сказал. То, что ты всех достаешь, ничуть не играет тебе на руку.

Через годы или десятки лет настанет время, когда ты будешь сожалеть о подобном поведении. В двадцать лет уже должны появляться зачатки разума, а ты все глупостями живешь. Вот что я скажу – приедем в Тулузу, сразу пойдешь на работу, коли не хочешь учиться. 

– Грузчиком.

– Да хоть мусорщиком.

Эдмон не ответил. За разговором они отошли далеко от лагеря, а отец еще и не торопился возвращаться. Они пошатались молча еще немного.

– Послушай, сын, – вздохнул отец.

– В твоем окружении нет ни одного человека, кто желал бы тебе плохого, и уж тем более этого не желает твоя семья. Никто и никогда ни в чем не хочет тебя ограничить, лишь ты сам. Найди занятие по душе, и поверь, оно окажется куда интересней, чем прожигание денег в клубе. 

– Ладно, отец. Я устроюсь на работу, – отстраненно кивнул парень. – Уже сам вижу, что затянул.

– Вот и хорошо. Запомни, мужчина только тогда мужчина, когда может поставить свои желания ниже необходимости.

А подобный бунт хорош…

Со стороны лагеря раздался женский крик, перешедший в звериный рев. Несколько мгновений отец и сын оцепенели. Но вот отец очнулся и рванул с места, проявив невиданное доселе проворство. А парень так и остался стоять, пораженный. Теперь уже кричала не одна женщина, а несколько. А звериный рев переходил то в рык, то в вой. Их заглушила свирепая ругань отца, и все стихло. На миг - прерванный душераздирающим мужским воплем, полным ужаса и смятения.