Особинка 1-ая: Русальная неделя

Подхватил я её свободной рукой и к берегу двинулся. А сам на неё не смотрю, хотя хочется мне этого больше всего на свете. Сил нет, так и манит меня снова в эту тёплую негу окунуться.

А она тем временем по щекам меня ладошками гладит и всё в глаза норовит заглянуть:

— Посмотри на меня, — шепчет. — Неужели не нравлюсь? Вся деревня говорит, что я красавица. А тебе неужто нехороша, что ты ни посмотреть, ни поцеловать не хочешь.

— Хочу, — говорю, — очень хочу. И красавица ты, так и есть. Только подрасти тебе надо годков пять.

Вот тогда, если не передумаешь, я тебя и поцелую, — а сам в сторону глаза отвожу.

Соврал тогда, конечно. Не собирался я к ней ни через пять, ни через пятнадцать лет возвращаться.

А она будто поняла. Взвилась как пружина, в голову мне пальцами впилась. А голос будто ветер по листве:

— Посмотри на меня — шелестит.

А сама к моим губам тянется. Я лишь мельком на неё глянул, не удержался, и словно жаром меня обдало. Испугался я тогда не на шутку; столько в этом лихорадочном взгляде хищного желания было.

Оттолкнул я её от себя, но куда там, вцепилась, как капкан. И откуда в такой девчушке столько силы взялось?

— Врёшь, — шипит. — Вы все врёте.

— Да что ты? — кряхчу, — Не вру.

А она знай своё:

— Нет. Ты останешься здесь. Со мной. Навсегда.

И чувствую я, что так оно и будет. Сила меня какая-то в глубину тащит, словно течением от берега толкает.

— Нет, — говорю, — не останусь.

А сам понимаю, что вырваться уже не смогу: волосы её мне руки-ноги опутали. Ещё миг, и под воду вместе с ней уйду.

Не знаю я, что тогда на меня нашло. Но вдруг искрой вспыхнули в уме её слова: “Он меня ругать будет”. И я, от отчаяния, что ли, завопил:

— Дядька Ермолай! Дядька Ермолай! По…

Закончить я не успел, захлебнулся. Последнее, что помню, это как посмотрел на неё под водой, и какая она была — красивая и пугающая, и как кожа её в лунном свете словно перламутр переливалась.

Потом — только боль. Помню, как голову зелёный туман разрывал, да как лёгкие словно огнём жгло. И всё.

В себя я пришёл в лодке.

Минут десять от рвоты и кашля заходился, а когда немного очухался, наконец разглядел, кто меня спас. Обычный деревенский мужик. Не старый и не молодой. Небольшой такой, жилистый, загорелый и с бородой.

Мне хоть тогда говорить и тяжело было: голова дико болела, и горло саднило — но слишком много вопросов мне покоя не давало.

— Спасибо, — прохрипел я и снова зашёлся кашлем. — Где она?

— На своём месте, а ты — на своём, — ответил хмуро дядька Ермолай.