Особинка 1-ая: Русальная неделя

Ох, ты, батюшки!

Он подхватился с места и споро зашаркал по траве, бормоча под нос:

— Как же я сразу не подумал? Совсем из ума выжил.

Дядька Ермолай качнул недовольно головой и уже для меня продолжил:

— Девясил! — он торжественно потряс указательным пальцем, — Девясил — девять сил. Слыхал?

Я отрицательно покачал головой.

— Ну что ты, — авторитетно протянул он, — девясил при недуге — это первое дело.

Снова нырнув в шалашик, он вернулся с закопчённым чайником.

— Вот. Полный. Закипятишь.

Огонь занялся быстро и горел жарко.

Я повесил чайник, поставил на просушку кирзачи, и всё думал, как опять подступиться к расспросам, но дядька Ермолай начал разговор сам.

— Ты чей будешь-то? И зачем тебе ночью в Передельцы? По делу или так, к бабе шёл?

— По делу. Егерь я. Машина у меня застряла неподалёку. Бежал в деревню помощью разжиться. И…

— И в новую беду угодил.

Я кивнул.

— Ну так немудрено. Кто ж на русальной неделе в реку-то лезет?

— На русальной? — о таком я слышал впервые.

— Ну да.

На русальной. После Семика три дня, да потом ещё неделю русалки с того света на землю выходят. К людям тянутся. А молодого мужика могут и к себе утащить.

— Так это что?! Русалка была?! У них же хвост.

Дядька Ермолай осуждающе покачал головой:

— Комсомол… Порядков не знаете, уклад не блюдёте, вот и гибните по дурости своей. Сколько уж говорено: “Не суйтесь к реке по эту пору, а если неминуче уж, то хоть с гостинцами: гребешки, пряжа, лоскуты всякие. Они хоть и русалки, а всё одно — бабы: рукоделие любят”.

— Дядя Ермолай, а почему они Вас боятся?

Он как-то сразу поник. И заговорил медленно, словно через силу:

— Не они, а она. Дочка это была моя. Приёмная, — разговор давался ему тяжело. Дядька Ермолай делал длинные паузы, вздыхал, тряс головой. — Сиротка. Взял вот, а не уберёг. Такая судьба видно. Сирота — она ж всегда к ласке тянется. А я что? Не умею я это. Может, потому и не женился. Мне бы как-то помягче с ней: пошутить или ободрить лишний раз. А я… эх, что уж теперь.

Но ты не подумай, я её не обижал. И жалел, и берег, как родную дочь, а всё ж не мать. Вот она на ласку-то и купилась. Хлыщ столичный к нам в колхоз приезжал. Он поманил, а она и поверила. А потом… в воду. Позор, значит, смыть. А то ведь грех пострашнее. Кабы она мне сказала, а не топиться пошла, разве ж я б её оттолкнул? И что обидно, рядом был, а не видал. Услыхал, когда она кричать стала. Звать меня, значит. Отчаянно так: “Дядька Ермолай”.