Привратник 6. Спящий Северска

Иначе ничего не куплю, — отрезал он и мать повеселела:

— В кухне? Ну хорошо. Сейчас уберусь. И приготовлю чего-нибудь. Ты мне денежек дай, я на стол соберу? Сашенька, дашь денежек? Молока купить племяшкам твоим...

— Уйди! Или вообще ничего не дам! Вечером сам все привезу! — отрезал он и мать испуганно отпрыгнула с дороги.

Он обошёл её, перешагивая через завалы из вещей. Что тут лежит? Всё разом: куртки, обувь, ещё обувь, всё вповалку. Старая вешалка развалилась, в стенах гвозди, на которых висят грязные тряпки.

Перешагнув через груды одежды, он вручил племянникам по йогурту и круглой пицце. Схватив еду, оба убежали, ничего не сказав. Оба были как мыши, бесшумные, почти дикие.

Нет, их не били, не обижали, но и не занимались с ними вовсе. Дети росли как трава в поле.

— Ты бы детьми занялась, — бросил он сестре. Услышав упрек, она уперла руки в бока и открыла было рот, но он рявкнул:

— Захлопнись! Еще слово, вечером ничего не получишь!

Пробираясь сквозь ежедневный бардак, он выбрался к задней комнате, выходящей на огород.

Сбросил куртку, повесил её на плечики, аккуратно снял белую рубашку. Надел старую футболку, растянулся на панцирной кровати, которая жалобно застонала.

Скрипнула дверь.

— Ба, чего тебе? — не открывая глаз спросил он.

Никто, кроме бабушки не решился бы зайти, всех он отучил, а её не смог. А может быть не хотел.

Она поставила на стол что-то.

— Чай? — повёл он носом.

— Чай и плюшка.

— Ты дай лучше Мишке и Димке... — пробормотал он.

— Им в первую очередь принесла, само собой, — она села рядом, скрипнула сетка. — Вставай-ка. Что сказать хочу.

Саша сел и открыл глаза. Бабка была старой, будто бы ей лет сто. А сколько ей на самом деле? Он и не помнил.

— Ты ешь, — кивнула на тарелку она.

— Спасибо.

Бабушка была единственным человеком, благодаря которому этот дом ещё держался.

— Вкусно? — спросила она, глядя, как он ест.

— М-гм... очень!

— Ну вот и ладно.

Она забрала пустую тарелку, вздохнула, сложив старческие пальцы на коленях.

— Изменился ты. Был тихий, но упрямый, а сейчас в тебе стало много гонору. Всех на место ставишь. Вот и хочу сказать, остынь немного, не забирай так круто!

— Ты про тётю Машу, или про мать с сестрой?

Она вздохнула:

— Я про всех. Ты со всеми со дня приезда повёл затяжную войну.

— Да какая война, баб! Кто-то должен им сказать это.