Общее место

Но все это выяснилось после, а тогда я напрягся. И не я один.

— То есть как? — насторожился ФСБ и покосился на Марка. — Что значит — «ничего не вижу»? Его нет, что ли?

— Все вопросы… — щелкнул пальцами Марк, показывая на Мамыру.

— Как же нет? — рассмеялась она. — Вот он, передо мной. Слегка франтоватый, наивный до простоты, самонадеянный, чуть испуганный, честолюбивый, красивый, весь в мамку, видно, что умный и честный, но невидимый. Нет, не хорошо укрытый, не волнуйся. Никакой защиты на нем нет.

Мамский пригляд был, но прибран, верно, не захотела, чтобы оберег в глаза бил, несолидно.

— Вы сейчас о чем? — поинтересовался я тогда, хотя, наверное, просто захотел оборвать этот неловкий для меня разбор. — Какой еще пригляд? Моя мама и не знает ни о чем таком.

— Не для всего знания нужны, — усмехнулась тогда Мамыра. — Иногда достаточно сердечного тепла. Так что, успокойся, парень. И ты не волнуйся, Семеныч. Не могу его разглядеть по другой причине. Глубоко его нутро таится.

В такой глубине, куда я и заглянуть не могу. Но тут ведь другое важно. Гадость-то так далеко не упрячешь. Если бы она была, то тут же и бултыхалась бы. Плавала бы, как… в проруби. А этого нет. Чистый он. А у матери его ты спросить не мог?

— А она бы ответила? — вздохнул ФСБ.

— Ответила бы, — кивнула Мамыра. — Если бы сочла, что сынок ее слабоват для такой доли, отговорилась бы. Не отговорилась, значит, сдюжит.

— Вы знаете мою мать? — тогда спросил я.

— Я всех знаю, кто вокруг этого дела клубится, — кивнула Мамыра.

— Теперь и тебя знаю. Не до донышка, но достаточно.

За прошедшие двенадцать лет она совсем не переменилась. Уже тогда была словно облитая серебром. Теперь рядом с нею стояла дочь. Я никогда не слышал о том, что у Мамыры имеется дочь, да и о самой Мамыре разговоров не заходило, она редко появлялась, для всех была словно далеким отделом кадров, куда раньше увольнения никак не заглянешь, а увольняться у нас никто вроде не собирался.

Но рядом с ней точно стояла ее дочь. Нет, она не казалась копией матушки и одета была по-другому, но наклон головы, взгляд исподлобья, разрез глаз, овал лица, небрежность и одновременно с этим совершенство светлых локонов — все это не оставляло никаких сомнений — дочь.

— Всем доброго вечера! — поклонилась вышедшим из автобуса Мамыра. — Если кто не знает, это Шура моя, доченька. Прошу любить и жаловать. А теперь все в дом.