Ходящая по снам

Дальше все происходило, как в замедленной киносъемке. Какие-то несвязанные с собой кадры и только летящий над деревней крик Лизаветы:

Не-е-е-е-е-т!

Вот она вскакивает ногой задевая таз с остатками воды и грибов.

Н-е-е-е-е-т!

Ворон взмахивает крыльями , поднимаясь над коньком.

Н-е-е-е-т!

Лестница продолжает свое скольжение вдоль ската крыши. Спина в белой рубашке напряжена, рука безуспешно пытается ухватиться за край кровли.

Н-е-е-т!

Лиза летит через поставленную скамейку лицом и руками вперед, не отрывая глаз от вытянувшейся на стремянке фигуры, не веря, что ее мужчина так бестолково сейчас грохнется с этой дурацкой лестницы, так и не услышав ее, не поняв, что он для нее значит.

Мимо пролетают руки, пытающиеся поймать ее у самой земли.

Нет!

Удар о землю вышел сокрушающий. Меркнущим сознанием слышит только “Кар!” чувствует упавшие в руку с высоты часы. Темнота.

Глава тридцатая. Сон

Тьма, окружающая Лизавету, глубиной соперничает с космосом. Невесомость, свобода, безграничность.

Темнота неоднородна, привыкшие глаза начинают различать малые точки, что мерцают то глуше, то ярче. Она летит, парит на вороньем крыле, беззвучно разрезая пространство. Самого ворона не видно, только ощущение дружеского присутствия, только безопасность полета. Свет ласковый, манящий, тонкими лучиками зовет прикоснуться к каждой искорке. Лиза тянется наугад, рукой указывая движение. В руке часы. Вениамин. Надо найти, спасти!

Воспоминание о падении рушится на нее, словно каменная башня.

Секундная паника, чуть не скинувшая с надежного крыла. Ворон выравнивает полет, не давая потеряться во тьме Лизаветиной искре. Летим.

Мимо проплывают живые миры, пульсирующие мягким светом, туманности, связанные друг с другом вспышками сверхновых, и одинокие, похожие на мертвые планеты, окаменевшие исполины, что оставляют в хвосте только шлейф разрушения. Все это Лиза видит, не приближаясь, в стремительном полете. Стоит только сконцентрировать внимание — и можно понять, что за мир перед тобой.

Пространство звенит какой-то нечеловеческой музыкой, будто напряженная струна, соединяющая время и бытие, вибрирует в множестве измерений, создавая полифонию звучания каждого по отдельности и всех вместе.

Ворон не сбавляет скорости, нет ветра, нет верха и низа, но звезды мелькают все быстрей. Часы в руке ведут, тянут к небольшой грозди миров, что слиплись краями, проросли белесыми полупрозрачными прожилками.