Апельсиновый вереск. Дорога возврата

Почему посреди помещения цветет дерево? Оно было необычным, не таким, как любое цветущее дерево. Величественно расправив ветви, оно приветливо зашелестело цветами.

— Ее зовут Илайна, — раздался над ее ухом низкий мужской голос. Тот самый голос, к которому Этери тянулась с непреодолимой силой.

Удивительно, но сейчас она не ощущала ничего подобного. Ведь не альв заставлял трепетать ее сердце, а цепочка с апельсиновым вереском, которая когда-то украшала его шею. Этери тогда ошиблась и решила, что испытывает теплые чувства к альву.

Но что она на самом деле испытывает к нему? Невольное восхищение, от которого ее тошнило. Он умел обставить все таким образом, чтобы все вокруг остались в дураках. Ему ничего не стоило сказать несколько слов, дернуть за пару ниточек и выйти победителем.

Он король фейри. Элфи Серокрылый.

Повернувшись, Этери взглянула в его бесстыжие глаза. Она больше не тонула в них, только цепко рассматривала. Элфи не изменился ни на дюйм. Остался таким же притягательно красивым, безупречным, и со стороны казался идеальным.

Иссиня-черные волосы были забраны в высокий хвост, и только несколько прядей небрежно выбивались. На плечи была накинута расшитая серебряными нитями черная рубашка. Она была расстегнута, и альв не спешил прикрыться. На ногах широкие штаны с большими карманами, и так же, как и его подданные, Элфи не носил обувь.

Он смотрел на нее своими хитрыми лисьими глазами, в которых то и дело взрывались искорки. Руки в карманах, плечи расслаблены, на губах играет легкая полуулыбка.

— Когда альв умирает, — продолжил Элфи будничным тоном, — то возвращается в свое изначальное состояние. Сливается с природой. Илайна была королевой Верхних и Нижних Сид до меня. Дожив свой век, она обратилась в древо сэко.

Альв замолчал, одарив Этери выразительным взглядом. Во время рассказа он увлеченно рассматривал ее так, будто с их последней встречи прошли годы.

— Мне не нравится твое молчание.

Этери мрачно усмехнулась, сделала плавный шаг, подходя ближе, и со всего размаху залепила ему звонкую пощечину, да с такой силой, что на его щеке заалел след от ее руки, а голова дернулась в другую сторону.

В эту пощечину она вложила весь свой гнев и боль, которую испытала, потеряв воспоминания. Каждая строчка в дневнике отпечаталась на его щеке.

— Признаюсь, ты единственный человек, которому я позволяю бить себя, — с той же улыбкой, потирая щеку, произнес Элфи. — Если ты обижена на меня за то, что я вернул тебя домой, то зря.