Разбитые иллюзии

Полный боли и ненависти взгляд Румана, виноватый и чуть злорадный Тони; перепуганный до обморока Лебедь прижимал обмотанные руки к лицу, как ребенок, пытающийся закрыться от нас всех, злой Фрешит…

– Пати! Прекрати это! – потребовал он.

– Да, как только Седрик отдаст излишек, – покладисто согласилась я. – Шон? Шон, хватит уже, наверное…

Судорожно сжимающие подлокотник руки расслабились, и я набрала воздуха, чтобы скомандовать отбой, как Шон сам отстранился. Тяжело перевалив ноги обратно на внешнюю сторону стола, он медленно встал с него и сделал шаг ко мне.

Бедняга выглядел, как человек, глотнувший касторки или рыбьего жира. Все со страхом и опасением смотрели на инкуба, но когда поняли, что активных действий от него ждать не приходится, уставились на Седрика. Тот имел вид человека, проснувшегося от кошмара.

– Седрик, – позвала я, он заполошно глянул на меня. – Успокой Румана, – мягко попросила я. Он перевёл взгляд на застывших бойцов, посмотрел в глаза волку, затем кивнул.

– Иди… Иди, – добавил он громче и тверже.

– Я в по… я цел.

Тони легко спрыгнул с поверженного противника и оказался между ним и мной. Волк тяжело встал и, бросив вопросительный и какой-то жалкий взгляд на хозяина, вышел. Тони тоже оглянулся на меня и, получив согласный кивок, последовал за дверь.

«Как горько и противно, – прорвалась мысль Шона. – Но я столетиями не знал ничего, кроме этого».

«То было раньше, – ответила я. – Выйди, напейся воды и попытайся осадить черноту на неё, а затем вытошни».

В ответ – сомнения и: «Я не хочу оставлять тебя одну с ними».

«Всё равно в таком состоянии от тебя мало толку. Сделай, что я сказала, и возвращайся».

Шон, скрепя сердце, согласился и, сопровождаемый настороженными взглядами, покинул кабинет.

Облегчённо вздохнул почему-то Фрешит. Я обернулась к Седрику, рассматривая его. Порадоваться тому, что он свалился в яму, которую рыл мне, потерял свободу и стал отчасти рабом Фрешита, – не получалось. Я знала, что он сделал то, что сделал, не с холодной головой, а потеряв её.

И было просто грустно и тоскливо от того, что он по-прежнему не пытается думать, а лишь злится, как пойманный в капкан зверь.

– Я не буду извиняться за то, что сделала, Седрик. Пусть это послужит тебе уроком. Или ты контролируешь себя – свои мысли, эмоции и силу, или тебя будут контролировать другие. Не сомневайся в этом.

Седрик уже не злился, у него не было на это сил.

– А ты себя контролируешь? – с грустной досадой поинтересовался он.

– Не всегда.