"Господа магильеры"

Пилот, бывает, за один только боевой вылет теряет несколько килограммов своего веса. Но у нас есть мясо, пусть и неважного качества, кофе, иногда сыр и джем. Пехоту даже в госпитале кормят отвратительно. Хлеб черствый, прелый, часто с гнильцой. Консервы — очень плохого качества. Пехотинцы со свойственным им окопным юмором называют консервы «трупом старой клячи, сваренным в танке». Так что я позволяю Леманну убедить себя и оставить еду. Не возражаю я и против сигар, которые он принес специально для меня.

Мы выбираемся из блиндажа, отходим подальше от госпиталя, чтобы не дразнить табачным дымом больных и обслугу. Впрочем, от табака тут лишь название. Говорят, даже в сигарах мы курим высушенные лопухи…

Долгое время сидим на бруствере, пуская колечки и разглядывая испаханную воронками землю, которая тянется бесконечно далеко во всех направлениях. Пускать колечки — особенное люфтмейстерское умение, настоящий высший пилотаж. Мы делаем их крошечными или огромными, идеально-ровными или даже зубчатыми — все зависит от желания.

Повинуясь нашим приказам, табачные кольца преследуют друг друга, выстраиваются сложными формациями или даже отрабатывают приемы бомбометания из пикирования. Нехитрая игра для поддержания сноровки, к которой мы оба давно привыкли.

Мы много говорим, а еще больше молчим. Нам обоим есть, что вспомнить, а тишина — лучший аккомпанемент любым воспоминаниям. Мы с Леманном вместе с пятнадцатого года, с тех самых пор, когда в нашей эскадрилье было тридцать пилотов, и все — люфтмейстеры.

Двадцатая отдельная истребительная эскадрилья. Сейчас у нас двенадцать пилотов на одиннадцати самолетах. А люфтмейстеры — только мы с Леманном.

— Закончится все это, уйду со службы, — говорит Леманн рассеянно, после долгого молчания, — Уже решил. Не знаю, что там с Орденом будет. К черту Орден.

— И что же ты будешь делать? — спрашиваю я его, чтоб расшевелить. Я уже две недели валяюсь на госпитальных простынях, как какой-нибудь барон, а Леманн делает по два-три вылета в день, и лицо у него посеревшее от усталости, будто обожженное.

— Буду пускать самолетики, — говорит он совершенно серьезно.

— Пускать самолетики? Это как?

— Да вот так. Накуплю сто пачек лучшей бумаги, сяду где-нибудь на верхнем этаже, буду их складывать — и запускать. Они у меня будут такие штуки в воздухе делать… Мальчишки со всего города сбегутся.