"Господа магильеры"

«Просто человек, - сказал он сам себе, строго, точно отчитывая нерадивого санитара, - Просто еще один несчастный, которому суждено было оказаться на операционном столе, помнящем грязь и кровь предыдущих тел. Хватит эмоций. Ты не мальчишка».

Это не было человеком, и он это понимал. Это было… Он коснулся тенью своей руки чужого высокого лба, и едва не взвыл. Словно оголенные нервы прищемило иззубренной пастью ржавого капкана. Не человек. Что-то похожее, словно в насмешку принявшее человеческие черты. Глаза закрыты, но отчего-то кажется, что они смотрят.

Как киноэкран, который не выключили, лишь завесили брезентовым пологом.

Не человек.

Внутри – гниль и разложение. Так бывает, когда наступаешь носком сапога на трухлявую корягу. Она трескается под подошвой, но треск этот не удовлетворяет душу, напротив, заставляет ее волноваться, как от близкой ударной волны.

- Господин лебенсмейстер, - Гринберг понял сразу. И глаза его плыли, мягко и отвратительно, впервые сделавшись испуганными, - Господин… Прочь! – бросил он ассистентам, - Тяжелое огнестрельное ранение живота.

Не вытащим его. Нет, исключено. Он считайте что мертв. Он и в самом деле мертв, просто остаточные явления, агония, так сказать…

Он лгал. Виттерштейн даже в двух шагах от операционного стола чувствовал биение чужого сердца, тонкое и неровное.

- Сердце бьется, - его губы произнесли чьи-то чужие слова и стали сухими, как бруствер траншеи под летним небом, - Он жив. Слепая рана в левом подреберье. Два ребра сломано.

Задета печень.

Гринберг не подавал знака санитарам, но те сами отскочили в сторону, закрутились и выскочили из блиндажа. Они вдруг остались одни - Виттерштейн – и прыгающие глаза Гринберга напротив. К подбородку хирурга – а ведь он был хорошо выбрит – прилипло волоконце от бинта.

- П-послушайте… - сказали губы Гринберга, голосовые связки не поспевали за ними, - Все в порядке. Он поступил уже мертвым. Вон! – сестра милосердия грязным серо-алым голубем выпорхнула наружу, - Я свидетель.

Мертв. Поступил мертвым. Я все видел и свидетельствую.

Мгновенье искушения, смердяще-сладкое, как запах старой раны.

Доктор Виттерштейн?

Что?

Нет, показалось. Его же никто не звал.

Конечно.

- Доктор Гринберг.

- Да?

- Готовьте пациента к полостной операции.

Глаза Гринберга скакнули, точно кто-то ударил его тяжелым кулаком в скулу. Взгляд сделался как у умирающего коня, тяжелый, влажный.

- Господин лебенсмейстер, имеет ли смысл? Это тоттмейстер.