"Господа магильеры"

Только в этом взгляде не было ничего лебенсмейстерского, осторожного, даже деликатного. Этот взгляд был холоден, как остывший двухдневный труп. Но осмысленнен. К ужасу Виттерштейна, он явственно разглядел в тоттмейстерских глазах сознание. И еще боль. Настоящую человеческую боль, которая всегда одинаковая – у германцев, французов и англичан, у обычных смертных и магильеров.

Главное – отскочить в сторону, пока тоттмейстер не нашел в себе сил разомкнуть спекшиеся губы. Бога ради, пусть он не успеет ничего сказать!.

. Пусть он просто умрет здесь, в этой земляной норе, сокрытый от человеческих глаз, в обществе своих мертвецов, пусть не останется в памяти засевшим навсегда осколком…

Виттерштейн, забыв про показное хладнокровие, бросился к выходу из блиндажа. Услышал где-то наверху треск, потом увидел Гринберга, потом…

А потом кто-то – наверно, сам Господь Бог – скомкал мир, отчего гладкое прежде полотно мироздания вдруг оказалось разбито на множество перепутанных частей, захрустело, и вдруг стало невозможно определить, что следует за чем.

Оглушительный грохот, разорвавший барабанные перепонки – был он в самом начале или же в конце?

Перекошенное от ужаса лицо сестры милосердия.

Упругий удар по спине, отбросивший Виттерштейна куда-то в сторону.

Звон сыплющихся с подноса инструментов.

Бьющий в лицо поток раскаленной земли, сдирающий кожу с костей.

Треск, сухой и неприятный, как от пружин сломанной старой кровати.

Еще один удар, теперь в бедро. Лоскут чьей-то ткани, зажатый в кулаке.

Ослепительный свет, в одно мгновенье обратившийся бездонной тьмой.

Еще чье-то лицо, но искажено криком так, что даже не понять, чье.

Что из этого следовало за чем? И было ли оно вообще?

Виттерштейн помнил, как лопнул потолок блиндажа, и из рваной раны, подобно осколкам кости, высунулись балки, а между ними хлынул поток искрошенного бетона вперемешку с землей и щебнем.

Было ли это на самом деле, или эта картина родилась в минуту черного забытья, во время которого его сознание дрейфовало где-то между жизнью и смертью?

Тот момент, когда он лежал, придавленный чем-то невыносимо тяжелым то ли к полу, то ли к стене, и вдыхал отвратительно горячий воздух вперемешку с пылью, и ребра его трещали, а тело извивалось, как змея с перебитым позвоночником – был ли он или лишь почудился?

Виттерштейн не знал этого.