Солнце из черного камня

Да о чем еще думать на кладбище?

Кораблев вспоминал историю доктора, с которой ему так тесно пришлось столкнуться. Теперь это и его история тоже. Правильно ли поступал доктор Сахаров? Не смалодушничал ли он в конце жизни? В ладу ли он остался со своей совестью? Кто знает.

Одно можно утверждать наверняка, Федор Ксенофонтович был искренне предан своему делу. Делу спасения людей. Миссию нести благо он считал единственно верной, правильной, справедливой. А как же иначе? Благо, которое он нес в мир со светлым лицом и ясными глазами, безжалостно растоптали Магомедов и Ефимов, Павлов и следователь Ватутин.

Эти циничные, бездушные нелюди будто гвозди вбивали в его ладони. А Федор Ксенофонтович простил их.

Кораблев будто снова увидел доктора перед собой. Невысокий человек в больничном халате с моргающими покрасневшими глазами, пытающийся скрыть набегающие слезы, взывающий к неизвестному, большому, всеобъемлющему: «Избави их, Боже!». И мы должны простить их, как бы трудно ни было. Слова пришли сами собой.

— Как мы знаем, восьмого августа тысяча девятьсот тридцать пятого года ушел из жизни добрый человек доктор Федор Ксенофонтович Сахаров.

Человек, преданный своему делу, спасающий человеческие жизни. Врач от бога. Советская карательная машина не пощадила его. — Илья поперхнулся, и его спонтанное красноречие замерло комом в горле.

— Это было время, когда многим пришлось покинуть бренный мир слишком рано. Во имя революции, во имя химеры коммунизма, да еще черт знает во имя чего было попрано право на жизнь, — продолжил Егор.

— Сколько их было, сегодня не сосчитать, да и важны ли цифры? Важно, что это были люди, которых любили. Они были чьими-то сестрами, братьями, родственниками, друзьями, коллегами. Они все хотели быть со своими близкими как можно дольше и могли бы быть счастливы или несчастны, но быть живы. Могли каждый пройти свой путь, но безжалостная репрессивная машина проехала по их жизням и раздавила.

— Федор Ксенофонтович, теперь мы знаем, что вы

не самоубийца, — коротко заключила экстрасенс.

И это, наверное, были именно те самые слова, которые должны были прозвучать в данный момент. Илья поверил, что доктор Сахаров слышит ее сейчас. Рита тем временем вынула из сумочки листок с напечатанным текстом и, прокашлявшись, начала читать:

— Per Apollinem medicum et Aesculapium, Hygiamque et Panaceam juro, deos deasque omnes testes citans…

Из-за туч выглянуло солнце, и дрожащий воздух заискрился.