Солнце из черного камня

Сахаров решил сначала разобраться, что происходит, а потом уж провести профилактическую беседу на этот счет. Жизнь научила его не торопиться, говорить тихо, а думать скоро.

Доктор вышел в коридор, мимоходом взглянул на большой плакат на стене, гласивший: «Нет таких крепостей, которые бы не взяли большевики» и «Овладеем крепостью здоровья». Между двумя лозунгами в круглой рамке располагался профиль вождя.

«Надо бы товарища Сталина подновить, — подумал доктор, — а то выгорел, выцвел. Могут расценить как неуважение, и неприятностей не оберешься».

Федор Ксенофонтович вспомнил, как этот плакат утверждали компетентные товарищи. Придирчиво осматривали, чуть не обнюхивали каждую букву. Потому как портрет товарища Сталина на плакате как бы намекал, что это слова вождя. «Крепость здоровья» им понравилась, а вот слово «овладеем» не очень. Долго решали, как по-другому лозунг написать.

— Завоюем крепость здоровья.

— Поднимем крепость здоровья.

— Крепость здоровья народу.

Несколько дней перебирали варианты, а потом вынесли резолюцию оставить первоначальный вариант.

А ну как снова придут, да не понравится им поблекший портрет. Назовут его, доктора Сахарова, несознательным, а то и вовсе скрытым врагом Советской власти. И сама собой родилась и оформилась крамольная мысль:

«А может, ну его, убрать портрет товарища Сталина с плаката и оставить только лозунги».

Доктор Сахаров вздрогнул, испугавшись собственных мыслей, и опасливо оглянулся вокруг.

— Раздайте патроны! Уходим по одному! — В коридор с лестницы выбежал неугомонный Павлов.

— Артем Петрович, вернитесь в палату, — как можно более строгим голосом сказал Федор Ксенофонтович.

— По приказу военно-революционного комитета… Я должен…

Доктор Сахаров решительно подошел к долговязому Павлову, приобнял его и повел в палату, приговаривая:

— Что же это вы, голубчик, Артем Петрович, шумите.

Пойдемте в палату.

— ЦК большевиков принял секретное решение, — доверительно сказал Павлов, дыша в лицо доктору.

— Проходите, сейчас мы это обсудим. — Доктор втолкнул пациента в палату.

Задержавшись на несколько секунд в дверях, Федор Ксенофонтович обернулся, вытянул шею и крикнул:

— Анечка! Анечка!

Из-за угла коридора возникла и, переваливаясь с ноги на ногу как гусыня, заспешила на его зов медсестра Анечка.

Вдвоем они с трудом уложили Павлова в кровать. Анечка поставила инъекцию успокоительного, и пациент размяк и затих.