Лемминги

Опыт учит, что непродуманные решения даже в малой, доступной для нашего восприятия части мира могут привести к непредсказуемым, катастрофическим результатам в гораздо большем масштабе.»

Здесь текст был сложен и совсем не живописен, но этим-то позволял отвлечься, не оставляя места эху переживаний: о сегодняшнем дне, о переполненной чаше зла, о пустой и тихой комнате, куда уже никто не войдёт с шарканьем и ворчаньем.

«Как бы ни устанавливались границы системы, нельзя игнорировать её взаимодействие со средой. К открытым системам относятся социальные.

..»

Кажется, профессор всё ещё не оставлял надежд, что Илья однажды продолжит обучение.

Лучше бы одни учебники и давал. Зачем только Титарев собирает сюжеты и материалы о зле? Неужели ему не противно? Мир ведь в целом добр. Люди привносят в него много дурного, это правда. Поступки, образы, изменения. Но ведь они сами это всё придумывают и воплощают. Зло — его ведь люди производят, разве нет? Иногда активно, иногда лишь соглашаясь с ним — неважно, оно в любом случае сделано руками людей.

А вот благо...

Его куда больше, ведь оно-то не только внутри, но и приходит извне — это Илья знал точно. Если бы его попросили описать, как проявляет себя это внешнее, он сказал бы: «серебряный звон».

Ради этого неведомого он перед сном выкраивал ещё один кусочек вечера. То же делал по утрам. Так день обрамлялся ритмом.

Дверца стеллажа — полоса тёмного стекла в желтоватой оправе. Изнутри проступал загадочный от вечерней комнатной полутьмы лес книг. Его собственное лицо, еле видимое светлым пятном: узкая полоска носа, такая же узкая — рта, глубокие впадины глаз под вечно приподнятыми то ли в удивлении, то ли в напряжении бровями.

Стоило вглядеться — и отражение пропало, чтобы из темноты проступили три лика сидящих ангелов.

Уткнувшись в стеллаж, как в объятья, Илья говорил что-то неслышное: те слова, что до него проносили и передавали друг другу поколения монахов и святителей. Слова, вмещающие невместимое.

Эту икону, своё главное сокровище, он заполучил на барахолке, когда бродил среди рядов, потерянный и грустный, привычно выискивая сам не зная что — подобным образом поступал Илья с детства, то заглядывая под обложки выброшенных журналов, то щупая палочкой недра крашеных покрышек во дворе.

В тот самый день искомое вдруг вспыхнуло перед ним чистым смыслом, след которого он с детства же и помнил.

Чувство безмятежности и правильности, давно утраченной миром.

С того дня у Ильи появилась личная реликвия.