Дело № 481

Кроме оставшихся с обеда колбасок на тарелке обнаружился кусок сыра и четверть каравая подового хлеба.

Ополовинив ужин, мужчина прилёг и закрыл глаза. Следовало расслабиться, отрешиться от мира, чтобы накопленные факты сложились хоть в какую-то картинку. Настроив внутренний будильник на пробуждение через час, Штирлиц погрузился в себя. Перед внутренним взором проносились события прошедших суток, складываясь в таблицу, обрастая взаимосвязями.

Очнувшись, мужчина проверил часы. Прошло 58 минут. В пределах нормы.

Медитация очистила мозг от налёта усталости, дала заряд бодрости. А, кроме того, всплыли два вопроса, которые следовало передать Кристофу и дождаться ответа. Вскоре он уже выходил в сумерки Кёнигс-Вустерхаузен. Дорога до нужного перекрёстка заняла двадцать минут.

Вот только дорожного знака здесь не было. Яркая пластиковая подставка желтела на пару кварталов дальше. На всякий случай Штирлиц проверил метки – да, вот они, указатель стоял здесь. Конечно же, связь отказывалась работать там, где работала часом раньше.

Детектив дошёл до новой границы. Теперь удалось позвонить бывшему сослуживцу.

– Добрый вечер, герр Кристоф.

– Ты чего так официально, Йоган?

– Местный этикет, Donnerwetter! Прилипло к языку. У ме6я просьба. Можешь разузнать, были ещё пропажи в этом дьяволовом городке? И мне бы увидеть фотографии фигурантов.

– Ну, вот. Сам додумался. А я хотел похвастаться. Показать, что старая гвардия ещё чего-то стоит.

– Тоже мне, старик. Ты всего-то на пять лет старше меня.

– На пять лет и два месяца.

– Один месяц и двадцать семь дней. Ладно, рассказывай по потеряшкам. Я так понял, что ты что-то накопал.

– Накопал. Примерно раз в пять лет некий Курт Кунц подавал в полицию заявление о пропаже жены.

– Подожди. Ты уже говорил мне об этом. Я думал, это маразм старика, что он несколько лет подряд теряет свою жену.

– «Несколько» – это уже больше тридцати лет. Это если смотреть по-быстрому. Потому что за более ранние годы надо лезть в бумажный архив.

– Но Эльзе Кунце меньше сорока.

Не мог же он жениться на пятилетней девочке!

– Не мог. Потому я взглянул на фотографии потеряшек. И вуаля! Это разные люди. Одно имя, один типаж – высокая фигуристая блондинка. Но лица разные. И всем было слегка за тридцать...

– То есть, он менял жену каждые пять лет, едва старая теряла кондиции...

– Скорее – жён. – Уточнил Кристоф. – Потому что расцвет женской красоты начинается гораздо раньше. Скажем, с двадцати до тридцати лет.