Шестеренки жизни

“Пашу, как крестьянская лошадь: дочку, внуков поддерживаю, как могу. Если обидела кого-то, так простите ради йоля: не со зла!” Нэнна винилась, просила прощения за старые проступки и давал обещания не совершать новых. Тихий шепот лился в полутемной комнате. Свечи потрескивали, сжигая грехи, но дары оставались нетронутыми, всё больше расстраивая хозяйку трактира. Наконец, она задумалась и, помолчав, добавила: “И ты, Митар, прости. Если доживешь до утра, прости…” Свечи факелами полыхнули, на мгновенье полностью освещая молельную.

После дары в сиянии магического огня исчезли с алтаря, и комната снова погрузилась во мрак.

Из кошмара Митара вырвал скрип снега под подошвой сапог. Открыв глаза, он нащупал за поясом нож, и, дождавшись когда незваный гость подойдет ближе, резко обернулся. Позади стояла невысокая женщина в шерстяном бирюзовым плаще, что носят послушницы из храма богини милосердия. Ветер трепал белесые пряди, выбивающиеся из-под капюшона. В руках незнакомка сжимала букет нарциссов. 

- Извините, я не ожидала кого-либо встретить на погребальном холме в Йоль, - прошептала незнакомка подходя ближе.

Митар кивнул, убирая руку с рукояти ножа. 

- Ещё раз простите, что напугала. Сюда мало, кто ходит. Люди не очень любят вспоминать былое горе, тем более, в праздник. 

- А вы сами не боитесь? 

- Я? - Женщина захохотала, обнажая ровные белые зубы. - Боятся те, кому есть, что терять, а у меня ничего нет: всех забрала “костлявая”… Отца… матушку… дядьку… всех тёток… братьев и сестер… родных.

.. троюродных… четвероюродных… их детей… сватьей и сватов... Меня вот почему-то оставила, - хохотала женщина. - А Вы, наверное, к своим пришли с подарочками? 

От смеха незнакомки Митару стало не по себе: блондинка определенно спятила. Безумцы и юродивые всегда болтались в городе попрошайничая, гадая, проповедуя, воруя или пьянствуя. Иногда они работали в храмах, за еду и кров выполняя грязную работу. Однако на известных Митару городских сумасшедших женщина походила мало: одежда незнакомки была чиста и опрятна, а шерстяной плащ, скрепленный на груди бронзовой фибулой, что Митар принял за послушнический, был скроен из дорогой шерстяной ткани.

Да и белые сапожки с кожаными перчатками были не из дешевых. Скорее он, Митар, в потертой куртке, стоптанных сапогах, в линялой рубахе под штопанным вязаным жилетом, да с мешком через плечо, небритый, пропахший перегаром и рыбой выглядел как нищий… безумец, потративший последние деньги на подарки покойникам.