Шестеренки жизни

Свое дело палач знал и любил: усердно трудился, заботился об инструменте, время от времени выезжал в другие города понабраться нового опыту у коллег, а что палач не умел писать, так то не его работа, пусть господа следователи да писарь корпят над документами! Свою же работу палач делал превосходно!

- Я ни в чем не виновата, - начала оправдываться Ина, сидящая посреди комнаты на деревянном табурете. Руки девушки были скованы за спиной и соединены короткой цепью с кандалами на ногах, отчего суставы оказались вывернуты и ныли.

 

- Молчать! Разрешу, будешь говорить! - Рявкнул Сигерт. - Так, вскрываем сумку. Что там? Да фу, что там за мерзость какая! - Закричал следователь, роняя сумку. Выскочивший Кассий, заметался по комнате. 

- Кася, беги, - заорала Ина, пытаясь встать, но палач знал свое дело: длины цепи была достаточно, чтобы сидеть и недостаточно, чтобы стоять. Выгнувшись, Ина рухнула на табурет.

Тем временем крыс зигзагами носился под комнате, уворачиваясь от поленьев, которые в него метал писарь.

Взобравшийся на стол Сигерт визжал, оглушая больного зверька, и грозил раздать плетей и девушке, и крысу. Ина в ответ сыпала проклятьями, обещая спалить тюрьму и Сигерта, если питомец пострадает. Лишь палач спокойно стоял, глядя на этот балаган, следя лишь за тем, чтобы коллеги не перевернули жаровню с пыточным инструментом. Наконец, едва увернувшись от брошенного табурета, крыс шмыгнул в дверную щель. 

- Ушел! - Флегматично заметил палач, покусывая соломинку.

 

- Мерзкое животное! - Фыркнул Сигерт. Он достал из кармана батистовой платочек и судорожно вытирал им тонкие пальцы. Запах спирта и трав тут же наполнил крохотную комнатку. - Я только сумку открыл, а он как прыгнет! Адская тварь!

- На себя посмотри, богомол вишневый, - огрызнулась Ина.

Писарь прыснул со смеху: худой, длинный, облаченный послушническую хламиду цвета гнилой вишни, которую бывший жрец носил даже несмотря на изгнание из храма, Сигерт и вправду был похож на диковинное насекомое.

Тень улыбки, которую следователь заметил на губах палача, намекала на то, что обидное прозвище надолго приклеится к нему. Коллеги разнесут его по замку, откуда прозвище просочится на улицы, и не пройдет и недели, как каждый знакомый мальчишка будет звать Сигерта не иначе как “вишневый богомол”.

- Рот закрой, - рявкнул в ответ Сигерт. - Дочь шлюхи и бродяги, - добавил мужчина, кинув взгляд лист допроса, где в графе “родители” стоял жирный прочерк.