Шестеренки жизни

Два года уже прошло…

- Нет в Вас ни капли милосердия! - Опустил глаза парнишка. 

- Хочешь милосердия, ступай обратно к себе в храм! А у меня только девки и вино!

Тем временем, Митар побродив по улицам Нижнего города, оказался в проулках Верхнего города, где жили обеспеченные горожане и ремесленники. Сколько лет он не был в этой части города? Месяц? Два? Год? Больше года… с тех пор, как продал пекарню. И было это осенью… А сейчас стояла зима, и холодный ветер гнал позёмку по покрытой коркой льда брусчатке.

Его холодные пальцы забирались под куртку, царапали кожу под рубахой, и серебрили инеем вспотевшие волосы. Чувствуя, что замерзает и трезвеет, Митар становился у фонтана на храмовой площади. Не снимая рваных перчаток с покрасневших рук, он достал из-за пазухи флягу и, облизав потрескавшиеся губы, сделал глоток. Теплое вино смочило глотку, и мужчина закашлял. Кашель был затяжной, сухой и резкий. Он выворачивал нутро и вызывал на глазах слезы: видимо права был Нэнна гнавшая к лекарям. Когда кашель наконец прекратился, Митар открыл глаза и заметил разноцветных рыбок. Укрытые панцирем льда, они наблюдали за мужчиной из глубины мраморной чаши, едва шевеля хвостами. Когда-то у этого самого фонтана он познакомился с женой: кареглазая девушка кормила алых рыбок куском пирога, а рядом стояла корзинка с лекарственными травами. Митар замычав попятился, и развернувшись бросился прочь, а жестокая память подбрасывала новые картинки: вот скверик(в нем Митара бьют палками нанятые будущим свекром наемники), вот фиалка на вывеске(жена так любила эти лесные цветы), вот висящий на двери еловый венок(жена сама мастерила такие на зимние праздники), а вот обронённая детская туфелька(точно такие же Митар купил дочке на трехлетие). Картинки всплывали из глубины памяти, словно утопленники по весне. Всё, от чего он бежал все эти годы, призрачными видениями вставало пред его глазами. 

Митар не заметил, как оказался за городом. Что спрашивала городская стража, и что врал в ответ, Митар тоже не помнил.

Погребальный холм был безлюден. Лишь на обелиске колыхались яркие ленты. Зеленые, жёлтые, синие, красные, они оплетали вбитые в черный гранит бронзовые кольца. Умерших от той чумы не хоронили. Изувеченные болезнью тела сжигали, а пепел зарывали в землю там, где ныне пред обелиском лежала пустая гранитная плита. Поговаивали, что в здешней почве праха больше, чем самой почвы… Врали, наверное.