Мизинец

— А кто всегда приносил водку? Ты! Ты! Ты…

— Ну, полно вам, — вмешался в разговор священник. — Браниться при усопшем негоже. Нарушение обряда, это оскорбление…

Вдова метнула в него взгляд, подобный молнии. Священник осекся, буркнул: «Понял…» и отступил.

— Послушай, — Шац взял ее за плечи, — он для меня был так же дорог, как и для тебя. Мы были близкими друзьями. Не просто так, прохожие. Близкими, понимаешь? Да если бы я знал, что все так выйдет, то никогда в жизни не позвал бы его. Но случилось то, что случилось.

Уже ничего не поделаешь. Ничего не исправишь. И искать виноватого в несчастном случае – глупо, — он сделал паузу, а потом добавил: — Тем более, я и без твоих обвинений буду корить себя всю оставшуюся жизнь. Так что дай мне просто попрощаться с ним по-человечески, а потом я уйду.

Вдова посмотрела на Шаца, затем на затихших людей, молча наблюдавших за сценой. Она не собиралась уступать, но ее взгляд уперся в сына, стоявшего у ПАЗика. Его выражение лица было ей очень знакомо.

До боли знакомо. Оно ясно говорило: «Мам, ну ты чего?»

— Ладно… — после недолгой паузы ответила она уже более спокойно. — Прощайся.

Шац благодарно кивнул, отпустил ее и вернулся к гробу. Что-то тихо сказав покойному Кириллу, он еще раз склонился над ним, по-дружески похлопал по груди и отошел. Рабочие накрыли гроб крышкой, забили в нее гвозди и опустили его в могилу.

Некоторые, включая вдову, отца и самого Шаца бросили в могилу по горсти земли и на этом погребальная церемония закончилась.

Священник вернулся к себе в автомобиль. Кладбищенские рабочие взялись за лопаты, а люди начали загружаться обратно в ПАЗик. Шац тоже собрался уходить, но его окликнула вдова.

— Кирилл, — сказала она таким тоном, какой он уже никогда не надеялся услышать снова, — ты с нами поедешь?

Он обернулся и посмотрел на нее с удивлением.

— Я бы хотела послушать, как вы провели последние часы.

— Конечно, — ответил Шац, улыбнувшись. — Буду рад тебе рассказать.

И он вернулся к своему автомобилю, припаркованному на лужайке неподалеку, с ощущением необычайной легкости в душе.

Она его простила. Она позвала его на поминки, а значит наверняка простила. Это понимание на какое-то время — совсем ненадолго, но все же — затмило горе утраты. Его простили за то, чего он не совершал и не важно, насколько неправильно это звучало. Главное, что теперь над его головой больше не висел этот тяжкий груз, вот-вот норовивший упасть и раздавить.