Бумажный тигр (I. - "Материя")

- И где этот Фарсис?

Макензи отмахнулся от него, как от докучливой мошки.

- Понятия не имею. Но уж точно не дальше Суффолка[5]. И знаешь, чем все закончилось?

- Его съел кит, - автоматически сказал Лэйд, - Ты об этом случае?

Макензи поморщился. Тоже как-то по-особенному, не так, как при виде пролитого пива.

- Кит? Чертовы лютеране даже тут горазды что-то выдумать! Я посещал католическую церковь в Глазго, у нас в проповедях его называли левиафаном[6]... Ну да неважно. Оказавшись в столь стесненных обстоятельствах, джентльмен Иона обратился к мистеру Богу.

Как там… Кхм… К Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня. Из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой. Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды Твои и волны Твои проходили надо мною…

- Услышав эти молитвы, Господь повелел киту, и тот изверг Иону на сушу, - произнес Лэйд, внимательно глядя на Макензи, - Хватит, пожалуй. Должен заметить, проповеди пока удаются тебе не лучшим образом.

Уж точно хуже браных шотландских тостов. Что ты имел в виду, Оллис? Опасность морских прогулок? Необходимость следования инструкциям? Божественную предопределенность?

Макензи усмехнулся, возвращая лицу его привычное желчно-насмешливое выражение.

- Я уже старик, Чабб. С каждым годом мне все сложнее понять, что я имею в виду… Я надеюсь, ты повременишь с поездкой. А если нет…

- Если нет? – эхом спросил Лэйд.

- Тогда, Бога ради, сделай это без предупреждения и всяких записок, - буркнул хозяин «Глупой Утки», - Записки всегда напоминают мне счета и я терпеть не могу их читать.

Ну, бывай. И лучше закрой поплотнее окна и двери, говорят, эта ночь будет еще холоднее предыдущих.

Небрежно махнув рукой, Макензи двинулся к выходу. Лэйд думал было сказать что-то на прощанье, но не стал. Точно одна-единственная реплика могла нарушить сложно просчитанную гармонику тишины, установившуюся в лавке и нарушаемую лишь скрипом половиц.

«Ах ты хитрый старый мерзавец, - подумал Лэйд, глядя в тощую спину Макензи и не пытаясь скрыть улыбки, - Ах ты хитрый старый…»

Последним порожденным им звуком в «Бакалейных товарах Лайвстоуна и Торпа» был негромкий звон дверного колокольчика.

***

Макензи оказался прав – с приходом сумерек стало ощутимо холоднее. Иссушающий дневной зной быстро превратился в вечернюю прохладу, которая с первыми звездами обернулась весьма ощутимой стужей, напомнившей Лэйду морозные октябрьские вечера его родного Йорка.