Бумажный тигр (I. - "Материя")

Мое тело внезапно оказалось приписано ко второй категории. И мне потребовалось много времени, чтоб к этому привыкнуть.

- Но… Но за что вы извиняетесь?

Темные глаза были похожи на куски угля. Не горящего в камине, а холодного и мокрого, как уличный камень, который уже никогда не даст жара.

- Есть вещи, над которыми я не властна, и это касается не только моего тела.

Лэйд промолчал, не зная, что сказать. Он ощущал себя так, будто открыл доставленный поставщиком ящик консервированного шпика, но обнаружил внутри что-то совсем другое – патентованное средство для выведения пятен или персиковый компот.

- Она рассказывала вам про моего отца?

Он вспомнил портрет в темной, источающей гнилостный смрад, гостиной, превратившейся в камеру пыток. Седой джентльмен с ухоженными на старомодный манер усами и мягким, немного ироничным, взглядом.

- Боюсь, совсем немного.

- Его звали Одрик Аймон Гаррисон. Она любит говорить, что он был капитаном корабля, но это не так. Он был обычным инженером. Когда мне было семь, его отправили в Джакарту, руководить постройкой железной дороги.

Аролине, моей сестре, было пять.

«Должно быть, бредит, - подумал Лэйд, ощущая тягучую неловкость, сковавшую его собственные члены параличом, - Впрочем, у тех, кто в бреду, обычно жар, а она выглядит бледной и холодной…»

- Он должен был пробыть там год. Но пробыл гораздо дольше. Он никогда больше не вернулся на остров, мистер Лайвстоун. Вместо него вернулся лист бумаги. Обычное письмо.

- Он… погиб?

- Его не сожрали индонезийские тигры.

Его не убили разбойники-даяки[3]. Он не скончался от лихорадки и не сгинул в море во время кораблекрушения. Мой отец, Одрик Аймон Гаррисон, сообщал любящей жене и двум дочерям, что никогда больше не вернется домой. Там, в тысячах миль от Нового Бангора, он обрел новое счастье – и новую семью.

- Мне… жаль, мисс Гаррисон. Мне очень…

- Ваше сожаление такое же фальшивое, как оливковое масло на ваших полках, - мертвым, ничего не выражающим голосом произнесла Амилла Гаррисон, - Если кто-то по-настоящему и сожалел, так это моя мать.

Эта новость оглушила ее – настолько, что нам даже казалось, она не оправится. Она надела траур, словно мой отец был уже мертв. Завесила все зеркала. Почти перестала выходить из дому. Начала вести себя так, как положено вести добропорядочной вдове. Но мы с Аролиной видели – она похоронила не только его. В ее взгляде, когда она смотрела на нас, было что-то такое, отчего нам делалось не по себе.