Книга первая. Медиум

Достав последними упакованные стерильные перчатки, он еще протянул мне блистер каких-то таблеток.

– Вот, выпейте сразу две. Это самый мощный препарат из ненаркотических средств, по которому не ведется строгого учета. С ним будет не так больно.

– А побочные эффекты? Сонливость, заторможенность и прочие?

– Определенно, все это будет, и не только это. Эффект продлится часов шесть, не больше.

– Тогда извините, но я вынужден отказаться.

– Что?! Вы не понимаете, я буду шить и резать по живому, уверяю вас, это не те ощущения, которые можно легко перетерпеть.

Это вам не занозу удалить, это полноценное хирургическое вмешательство!

– И все же… – в воображении возникли сцены, как я, неадекватный от проглоченных таблеток, совершаю какую-нибудь глупость, и меня снова ловят Штырёв со своими прихвостнями, – я не могу рисковать. И уж тем более, у меня нет столько времени, чтобы батониться где-то под воздействием препаратов. Может, есть какое-нибудь местное обезболивающее?

– Есть-то оно есть, но дело в том, что в вашем запущенном случае, я не могу его применять.

Вам периодически нужно будет шевелить пальцами, а под местной анестезией эффект будет очень смазанный, что неизменно ухудшит качество моей работы.

– Тогда у меня нет выбора.

– Как знаете, мое дело предупредить...

Хирург многозначительным движением пододвинул мне блистер, как бы намекая, что я все равно захочу им воспользоваться, не сейчас, так через десять минут. И началась операция.

Следующие полчаса прошли под громкий скрежет моих зубов и сдавленные ругательства.

Врач срезал отмершие ткани, аккуратно сшивал поврежденные сухожилия, срывал наросшую коросту там, где она мешала, в некоторых местах делал надрезы, чтобы обеспечить доступ инструментов, вскрывал гнойные нарывы… в общем, работы от, казалось бы, такого плевого повреждения было предостаточно.

Первые минуты он снисходительно посматривал на меня, выражая своим видом всего лишь одну мысль: «Ну что же ты, голубчик, упорствуешь? Скушай таблеточку, полегчает!» Но я оставался непреклонен.

Руки мои твердо лежали на столе, не дрожали и даже ни разу не дернулись. Минут пять я даже попытался погрузиться в себя и поймать это чувство боли, как ловлю чужое, но все-таки не продержался долго. Шипение и матершина себе под нос помогали гораздо лучше, чем бесплодные попытки подчинить свои чувства.

Вскоре уже оба врача смотрели на покрытого испариной меня с плохо скрываемым удивлением и даже каким-то уважением.

Однако всему приходит конец, закончилось и это.