С Днём Рождения, Лютик!

Мальчишка сделал очень страшные глаза, рассматривая уродливого собеседника, и его рот застыл в беззвучном крике: «Не-е-ет!»

- Я бы мог обидеться, если бы не был тобой, – беззлобно усмехнулся Карлик, – не бойся ты, Людовик, я – это ты, которым ты уже не станешь, и все они – это ты, каким тебе не быть. Но и ты, вот этот ты, – Карлик ткнул пальцем в грудь мальчишке, – тоже уже тот, кем ты не станешь. В нашем распоряжении вечность, но настоящий ты уже не в твоей власти.

Лютик сел на пол и обхватил голову руками.

- Но перед тем, как ты станешь тем, кем ты являешься, я скажу, кем тебе суждено стать, - продолжил уродец, – ты всё равно этого не запомнишь. Понимаешь ли, все существа человеческие либо что-то создают в этом мире, либо что-то потребляют из него, но самой сущности мира никто не касается, а ведь он уже порядочно устал от Вас, от нас. Так вот, Лютик, ты решишься этот мир менять. С тебя он начнёт умирать.

Карлик широко и гадко улыбнулся, обнажив гнилые зубы, и у Лютика всё поплыло перед глазами.

Очень скоро зрение наладилось и голова перестала кружиться. Только перед мальчишкой оказалась дверца холодильника, и рука лежала на её ручке. И лютик был на кухне…, на кухне своей квартиры. Вокруг никого не было, только кухня, залитая светом утреннего Солнышка. Только напротив него, сквозь стену он увидел самого же себя. За невидимой прозрачной стеной сидел Лютик и безразлично смотрел на Людовика.

Мгновение спустя стена перестала быть прозрачной, всё вокруг перестало двигаться, шевелиться, трепыхаться и, как будто, просто перестало быть.

Лютик стоял на кухне, держался за ручку холодильника, затаив дыхание, и, до безобразия ясно понимая, что кухни нет, холодильника нет, и даже дыхания нет. И только он, он самый, Людовик, начинает появляться.

Странно и болезненно ощущать себя всем, заполняющим абсолютное ничто…

И память, память сжалась в бесконечно тяжёлый комок, и в то же время бесконечно маленький. И этот комок стремительно продолжал уменьшаться в своём размере, не переставая оставаться бесконечно тяжёлым.

И наконец-то он исчез, но тяжесть сохранялась буквально на миг, являя этот миг в мир возвращающейся реальности.

И тут произошло то, чего не может быть, но то, что должно было произойти. Реальность возвратилась, а тяжесть ушла. Ушла вместе с комком нелепой памяти. Как будто бы произошёл обмен. мальчик должен был отдать вечности некий объём памяти о произошедшем в обмен на бесценный миг реальности.