Хроники гномки, или путь целительницы

Какой во всем этом смысл?

Для чего вообще нужны целители, школы, знания, вот это вот всё?! Если люди все равно умирают, и ты не можешь сделать ничего, абсолютно ничего, и тогда все, чему её учили – ложь, все что говорил отец Оккам – бессмысленно! Люди все равно умирают…

Где же тот Свет, о котором столько говорилось?!

Она закрыла глаза, зажмурилась, ей захотелось исчезнуть, перенестись обратно в то время, когда она была так бесконечно далека от этого города и этой реальности, в тот светлый и уютный мир, где отец курил трубку по утрам, а мама готовила яичницу…

Свет.

Свет пробивался сквозь зажмуренные глаза. Она решила, что потеряла сознание, но звучные голоса, раздававшиеся вокруг ней и крики, последовавшие за ними, убедили её в обратном.

Лика открыла глаза и уставилась на сияющую светом арку портала, на дюжину фигур в белых одеяниях соборных клириков, и на … отца Оккама, о чем-то быстро переговаривающегося с братом Склифом.  Жрецы разделились на пары, обходя лежащих на земле и возлагая руки на каждого из них.

Отец Оккам склонился над подростком, лежащим перед ней. На секунду его взгляд встретился со взглядом Лики. Дреней ничего не сказал, но в глазах его промелькнуло что-то сочувственное. Он возложил ладонь на лоб уже не дышавшего человека и незнакомые Лике, но мелодичные и торжественно звучащие слова, полились с его языка.

Лика почти физически ощущала силу, исходящую от дренея. Она чувствовала, как минуту назад охватившее её отчаяние спадает, тает, словно лед в горячей воде. Ей как будто стало легче дышать, и силы неожиданно вернулись к ней.

Паренек вдруг закашлялся и открыл глаза.

- Иллинэль!  Ты меня слышишь, Иллинель?! – эльф, пытавшийся отбить котелок с отваром, стоя на коленях рядом с подругой, улыбаясь сквозь слезы, гладил ее по голове.

- Разойтись! Дорогу!

К ним пробирались стражники.

Толпа пришла в движение, стремительно редея, только вокруг шамана, Чао и отца Оккама еще оставалась небольшая группка сочувствующих участников.

Словно во сне, Лика приблизилась к ним.

Чао по-прежнему держал на руках дренейку, на его морде застыло упрямо-отчаянное выражение. Пых, ссутулившись, что-то бормотал, оперевшись на узкий вытянутый барабан, стоявший перед ним, рассеянно постукивая по нему пальцами.

Отец Оккам, закрыв глаза, держал ладони на голове дренейки, губы его беззвучно шевелились, лицо было бледно, по вискам стекали капли пота.

Еще двое клириков по обе стороны от него, поддерживали его за плечи, читая вполголоса молитвы.