Город, у которого останавливается время отдохнуть

На вопли остальных помощник решил внимания не обращать – ко всякому говну прислушиваться – уши лопухами станут.

Оттянутый от решётки дежурный связку ключей взял. И оттянул ею помощника. В лоб. Когда тот, тихонько охнув, осел на пол, дежурный стал лупить связкой ключей по решётке, иногда высекая искры. Вой вокруг, внутри, со всех сторон не прекращался, а только усиливался. Не могло быть столько голосов у всех вместе взятых "пациентов" спецприемника и изолятора. Но они были. Да и их ли это голоса?

Голос злобы. Слышал кто-нибудь голос злобы? Не злого человека голос, и даже не толпы злодеев, а именно злобы.

В тот день этот голос услышал опер Вова Лещёв. Он как раз спустился выбить (или как получится) очередную явку с повинной из недавно пойманного жулика, с которого таких явок можно было принять десяток на грядущий рейд. А рейд – дело такое, надо что-нибудь выявлять. Надо? Выявим. Вот и шёл Вова Лещёв в орущий изолятор – за "палочками", "галочками", или, как любил называть это дело начальник отдела – "бобочками".

Показатели, короче, раскрываемости.

Однако, вместо чистосердечного и добровольного признания, Вова услышал этот вой. Голос злобы. Вова, как опытный работник, находился под парой сотен капель, но даже это не помогло, когда он увидел дежурного по изолятору, в кровь разбивавшего голову об решётку двери, держащему при этом ключи от этой самой двери в руке. Вове самому вдруг захотелось закричать так же. И так же забиться – руками, ногами, головой, всем телом, да и остатками недопитой души – в кровь о дверь, о стены, о прутья…

А потом всё вдруг прекратилось.

Дежурный, последний раз стукнувшись в дверь, как рыба об лёд, как та же рыба ещё пару раз судорожно хватил воздуху и осел на пол, хватаясь руками то за горло, то за грудь. Потом затихло и всё остальное, что орало, кричало, вопило…

Кто-нибудь слышал, как молчит злоба? Не злобный человек, и даже не множество злодеев, собранных вместе, а именно сама злоба. Зло само по себе. Вова Лещёв в тот день услышал это молчание. И, не смотря на то, что был под парой сотен капель, и даже на то, что только что слышал этой самой злобы голос, от этого молчания ему захотелось завыть.

Он даже заскулил тихонько, после чего бегом поднялся к себе в кабинет и добавил к двумстам утренним каплям ещё триста – без закуски. В полном одиночестве, надеясь заглушить это молчание, которое услышал внизу, которое до сих пор отдавалось в ушах, в голосе… Водка не брала. Тогда Вова пошёл и доложил о случившемся начальнику. Где и упал.